Эрве и Кристоф всегда обращали внимание на то, что я ношу и какими духами пользуюсь. Они замечали мой новый макияж или прическу. В их обществе я никогда не ощущала себя l'Américaine, отчаянно пытающейся угнаться за парижским высшим светом. С ними я была собой. И за это была им благодарна.

— Этот сине-зеленый цвет идет тебе, он прекрасно подходит к глазам. Где ты купила его?

— В магазине «ХиМ», на рю де Ренн.

— Ты выглядишь сногсшибательно. А как обстоят дела с квартирой? — поинтересовался он, протягивая мне фужер и теплый гренок, намазанный розовым паштетом из кефали.

— Там нужно чертовски много переделывать, — вздохнула я. — Боюсь, это работа не на один месяц.

— Полагаю, твой дорогой супруг-архитектор пребывает в полном восторге от подобной перспективы?

Я поморщилась.

— Ты хочешь сказать, что он неутомим?

— Ага, — согласился Эрве. — Чем причиняет тебе кучу неприятностей.

— Один-ноль в твою пользу, — проворчала я, отпивая глоток шампанского.

Эрве внимательно взглянул на меня поверх крошечных очков без оправы. У него были светло-серые глаза и невероятно длинные ресницы.

— Послушай, Жужу, — изрек он, — с тобой все в порядке?

Я жизнерадостно улыбнулась.

— Да, у меня все отлично.

Но это было далеко не так. Вновь обретенные познания о событиях июля сорок второго года пробудили во мне чувство незащищенности и уязвимости, порождая в душе доселе неведомую обреченность, какое-то тяжелое чувство, которое я даже не могла описать словами, и это меня беспокоило. И всю неделю — с того самого момента, как я начала поиски информации об облаве на «Вель д'Ив» — я не могла избавиться от этого ощущения, оно ни на минуту не оставляло меня.

— Знаешь, ты сама на себя не похожа, — озабоченно заявил Эрве. Он присел рядом и пухлой рукой похлопал меня по колену. — Я помню, когда у тебя бывает такое лицо, Джулия. Тебя что-то гложет. А теперь будь хорошей девочкой и расскажи мне, что случилось.

___

Отгородиться от ада, разверзшегося вокруг, девочка могла только одним способом — уткнуться лицом в острые коленки и зажать уши ладошками. Она принялась раскачиваться взад и вперед, наклоняя голову к самой земле. Думай о приятных вещах, думай обо всем, что тебе нравится, обо всем, что доставляет радость, обо всех особенных, волшебных минутах и событиях, которые помнишь. О том, как мать водила тебя к своей парикмахерше, и о том, как все восторгались твоими густыми волосами цвета спелой пшеницы, которыми ты обязательно будешь гордиться впоследствии, ma petite!

Или о том, как отец работал с кожей у себя в мастерской, o том, какие быстрые и сильные у него руки, и как она восхищалась его ловкостью и умением. О ее десятом дне рождения, о новых наручных часах в замечательной синей коробочке, о кожаном ремешке, который сделал для них отец, о его пьянящем запахе и о том, как негромко тикали часики на руке, приводя ее в полный восторг. Она так гордилась подарком. Но мама сказала, что не сто́ит носить часы в школу. Ведь она может разбить их или потерять. Так что новенькие часики видела только ее лучшая подружка Арнелла. И она так ей завидовала!

Интересно, где теперь Арнелла? Она жила на той же улице, что и девочка, и они вместе ходили в школу. Но Арнелла уехала из города с началом летних каникул. Она поехала с родителями куда-то на юг. Девочка получила от нее только одно письмо, и все. Арнелла была невысокой, рыжеволосой и очень умной. Она уже знала всю таблицу умножения наизусть, и даже самые сложные грамматические правила давались ей легко.

Арнелла никогда и ничего не боялась, и эта ее черта очень нравилась девочке.