На нашем тайном языке это означало, что он занят.

— Это срочно, — сказала я.

Я услышала, как он произнес несколько слов в сторону, обращаясь к кому-то, а потом его голос четко зазвучал в трубке.

— Что стряслось, любовь моя? — спросил он. — Пожалуйста, выкладывай побыстрее, меня ждут люди.

Я сделала глубокий вздох.

— Бертран, — спросила я, — ты знаешь, как твои дедушка и бабушка получили квартиру на рю де Сантонь?

— Нет, — ответил он, — не знаю. А что?

— Я только что навещала Mamé. Она рассказала мне, что они переехали сюда в июле сорок второго года. По ее словам, квартира освободилась после того, как еврейскую семью, которая жила здесь до них, арестовали во время облавы «Вель д'Ив».

Молчание.

— Ну и что? — поинтересовался наконец Бертран.

Я почувствовала, что у меня горят щеки. Мой голос эхом прокатился по пустой квартире.

— Но тебя разве не беспокоит тот факт, что ваша семья вселилась в эту квартиру, зная, что проживавшая здесь еврейская семья была арестована? Они тебе рассказывали об этом?

Я буквально видела, как он типично французским жестом пожимает плечами, как у него опускаются уголки губ, а брови, наоборот, взлетают вверх.

— Нет, меня это ничуть не беспокоит. Я ничего не знал, они ничего мне не говорили, но это меня совершенно не волнует. Я уверен, что многие парижане в июле сорок второго года переехали в квартиры, освободившиеся после облавы. Ведь от этого члены моей семьи не становятся коллаборационистами, а?

Его смех резал мне слух.

— Я никогда такого не говорила, Бертран.

— Ты принимаешь эту историю слишком близко к сердцу, Джулия, — уже спокойнее произнес он. — В конце концов, это случилось шестьдесят лет назад. Не забывай, шла война. Всем приходилось нелегко.

Я вздохнула.

— Я всего лишь хочу знать, как это случилось. Я просто ничего не понимаю.

— Все очень просто, mon ange. Во время войны моим дедушке и бабушке пришлось нелегко. Магазин по продаже антиквариата не приносил прибыли. Поэтому они наверняка с радостью ухватились за возможность переехать в более комфортабельную и просторную квартиру. В конце концов, у них был ребенок. Они были молоды. И обрадовались тому, что у них появилась крыша над головой. Скорее всего, они попросту и думать забыли об этом еврейском семействе.

— Ох, Бертран, — прошептала я. — Как они могли не думать об этой несчастной семье? Как они могли?

Кажется, он послал мне воздушный поцелуй в трубку.

— Полагаю, они просто ничего не знали. Но я должен идти, amour. Увидимся вечером.

И он повесил трубку.

Я же побыла еще какое-то время в квартире. Я прошлась по длинному коридору, постояла в пустой гостиной, провела рукой по гладкой мраморной каминной полке, пытаясь понять, что же произошло, и стараясь не позволить эмоциям захлестнуть меня с головой.

___

Поговорив еще несколько раз с Рахилью, девочка решилась. Они убегут отсюда. Они обязательно должны убежать из этого страшного места. Особого выбора у них не было: им оставалось или умереть, или убежать. Она знала, что если останется здесь с другими детьми, то это будет конец. Многие дети были больны. Несколько человек уже умерли. Однажды она видела сестру милосердия, такую же, как и на стадионе, женщину в голубой высокой шапочке. Одна сестра милосердия на такую массу больных, умирающих от голода детей.

Свое решение убежать они держали в тайне. Они не сказали о том, что собираются сбежать отсюда, никому из детей. Никто и ни о чем не должен был догадаться. Они намеревались удрать из лагеря среди бела дня.