— Почему бы вам не написать и свой адрес? — поинтересовался Джон.

— Подполье давно уже научило нас не оставлять своих адресов, — с некоторой меланхолией ответил Лидумс. — Моя Марта знает, что я остался на той стороне границы. Теперь она узнает, что я вырвался оттуда. А позже, когда позволят обстоятельства, я сам навещу ее. Всякая другая возможность нежелательна. А пока она будет знать, что я уже в Мюнхене. Значит, недалек тот день, когда мы с нею встретимся…

— А если она вышла замуж? — поинтересовался Джон.

— Письмо получат родители и в этом случае, естественно, не отдадут ей.

— И вы не станете бороться за свою любовь? Лидумс вздохнул и ответил, протягивая руку для прощания:

— Чем не жертвует человек на благо родины?

На этом они расстались. Но Лидумс знал, что Джон — человек обязательный и не преминет выручить его от повседневной скуки лагерной жизни.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

1

Странные люди со странными судьбами окружали теперь Лидумса.

Среди них были бывшие солдаты и офицеры «великой» германской армии, выходцы из прибалтийских республик, связавшие свою судьбу с фашизмом то ли из мести к Советам, то ли из чистого авантюризма, а иногда и так: был батраком, да вот мобилизовали, сделали полицейским, а потом пошло-поехало, пока не докатились до лагерей перемещенных в американской или английской зоне. Все это были уже немолодые люди, и числились они «старшими» в шпионских группах.

Но были и совсем молодые, так сказать, второе поколение разрушенных войною семейств. Одни были вывезены немцами вместе со школами, другие попали в Германию с убежавшими родителями. Эти, в сущности, и выросли в лагерях для перемещенных. Они хорошо знали немецкий, «спикали» по-английски с американским акцентом, но ни у них, ни у их родителей не было никаких надежд на будущее; не было постоянной работы, и ами пользовались этой беспросветной нуждой и отсутствием какой бы то ни было перспективы на будущее, терроризировали их в лагерях, оставляли один лишь выход — шпионскую школу… Так создавались «кадры» самоубийц, — ведь каждому из них в свое время выдавали ампулу с цианистым калием, словно бы заявляли: жизнь ваша короче воробьиного хвоста, но ничего, злее будете!

И эти люди собирались «освобождать» Родину Лидумса.

Он невольно вспоминал собственную судьбу.

Да, его отца тоже экспроприировали. Он был довольно видным судовладельцем и мог бы уйти из Риги вместе с семьей на одном из собственных судов, но не сделал этого. С некоторым любопытством он принял предложение новых властей возглавить отдел в управлении порта, ведавший экспортно-импортными операциями, потеснился в своем доме, приняв сразу две семьи «подвальных» жителей, без сопротивления сдал автомашину: молодому государству она была, несомненно, нужнее, с интересом присматривался к разделу помещичьих земель и даже довольно добродушно отмечал, что лица крестьян, приезжающих на рынок в Ригу, стали веселее и несколько важнее, чем прежде. А когда к нему начали наведываться айзсарги, пытавшиеся сколотить новое подполье, резко ответил, что не интересуется политикой…

Вот этого айзсарги ему и не простили. В день входа немцев в Ригу отец Лидумса был застрелен на улице.

Лидумс окончил университет перед самой войной. Сначала он побаивался, что его отчислят как «буржуйского сынка». Но никто его не отчислял, и после сдачи последних экзаменов он женился на любимой девушке. Он знал, что будет художником, у него была семья…

И все это разрушила война…

Он помнил наставления отца.