И все это разрушила война…

Он помнил наставления отца. И когда некоторые из недавних его однокашников, сколачивавшие добровольческий легион для услужения немцам, явились к нему, выставил их вон. Ему тоже отомстили: лишили работы в самое тяжкое время оккупации. Он держался: ходил в порт на разгрузку и погрузку; его принимали охотно в память об отце, да и вынослив он был, пожалуй, как настоящий докер.

Беда не приходит одна: жена умерла вскоре после родов, оставив ему девочку.

Вечером, когда покойницу уже доставили в кладбищенскую часовню для завтрашнего отпевания и похорон, он вдруг вспомнил, что не выполнил последнюю волю жены. Она попросила снять обручальное кольцо с руки, чтобы у маленькой Аниты было молоко хоть на первое время. Утром в часовню войдут служки, и кольцо исчезнет.

На улицах уже слышался стук подкованных сапог: наступил комендантский час, патрули обходили улицы. Сквозь открытые окна доносился лай сторожевых собак, а иногда выстрелы. В соседней комнате тихо двигалась сестра, переехавшая к нему присмотреть за Анитой. Лидумс осторожно вышел из дому и пошел, прижимаясь к стенам домов, в сторону кладбища.

Старые, расхлябанные двери часовни были закрыты слабеньким английским замком. Лидумс раздвинул створки охотничьим ножом и вошел. В темноте он на ощупь отыскал гроб, снял крышку и нашел холодную руку. С похудевшего за время болезни пальца кольцо сошло легко, он поцеловал покойную, снова закрыл крышку, захлопнул на замок дверь часовни. Главное было исполнено, оставалось добраться до дому…

Толстый немец-шуцман и уполномоченный квартала вывернулись из переулка прямо на него. Должно быть, они давно расслышали его шаги и притаились за углом, как охотники. Лидумс испытывал такой прилив ненависти, что все движения его стали как бы автоматическими. Он не дал немцу выстрелить, сбив его с ног ударом кулака. Немец загремел автоматом, падая в открытый бункер, через который засыпается уголь для отопления домов. Безоружный квартальный надзиратель бросился бежать, петляя, как заяц. Лидумс прислушался: из бункера не доносилось ни звука. Он осторожно обошел квартал, проник во двор, открыл при помощи того же ножа черный ход и никем не замеченный вошел в дом.

Утром по всему кварталу шла облава: искали «диверсантов». В вечерней газетенке, которую издавали немцы для рижан, были описаны со слов квартального уполномоченного приметы убийцы: косая сажень в плечах, косматые волосы, раскосые глаза… Лидумс, больше думавший о похоронах жены, держался спокойно.

Вернувшись с похорон, он узнал, что в соседних домах идут обыски: арестованы несколько мужчин…

От облавы Лидумс ушел: с карточкой докера отправился в порт. Там у него были друзья.

Вечером переодетого Лидумса вывезли из порта на грузовой машине в сторону Вентспилса. В лесу шофер по каким-то лишь ему понятным приметам определил место высадки, сказал:

— Иди отсюда полчаса прямо на восток, найди сухое место и переночуй. Дальше двигайся днем, если повезет, встретишь наших, не повезет, извини, — и развел руками.

Партизан Лидумс встретил только на пятый день…

2

Партизанам в Латвии было трудно. За ними охотились не только немцы, но и айзсарги, возродившие свою террористическую организацию под крылышком у фашистов.

Группу партизан в курляндских лесах возглавлял Балодис.

Он был лишь на десять лет старше Лидумса (кстати, именно он и дал художнику Викторсу Вэтре этот псевдоним), но уже семь раз сидел в тюрьме бывшей республики: первый раз как активист комсомолец, а в последний — как один из организаторов и функционеров подпольной Коммунистической партии, — одним словом, год на свободе, год в тюрьме. В первый день создания Советской Латвии он был назначен начальником городского отдела Госбезопасности в Вентспилсе и прямо из камеры каторжной тюрьмы пришел в свой кабинет.