— Мы, только что разгромили несколько крупных банд, — устало продолжал Балодис. — Но главари ушли. А там, где есть главари, отребье всегда отыщется. Нужен человек, который сумел бы собрать всех этих главарей в одно место…

— Ты думаешь, мне это удастся? — спокойно спросил Вэтра.

Балодис внимательно оглядел его: Вэтра выглядел атлетом. Но на лице Балодиса появилась грустная усмешка:

— Жалко подставлять под пули такую светлую голову! — ответил он. — А вообще, ты бывший офицер немецкой армии, ты и твой отец пострадали от «проклятых» большевиков, ты знаешь три или четыре языка, и у «лесных рысей» не должно быть особых подозрений. Хотя кто знает? После недавнего разгрома они, кажется, и друг другу-то не верят. Во всяком случае, при приеме новых людей в банду они их проверяют и перепроверяют. Нашим среди них теперь очень нелегко!

— Я согласен! — быстро сказал Вэтра.

— Не спеши, торопыга! — остановил его Балодис. — Очень может быть, что у тебя это только типичное стремление к романтике, а там, брат, кровью пахнет.

— Ты понимаешь по-латышски? Я сказал: согласен! И ты можешь понять еще одну вещь: я не рассчитался с ними за отца!

— Хорошо, — устало сказал Балодис. — Сходим со мной к одному нашему старому другу. Старый друг, как старый доктор, всегда может что-то посоветовать…

4

Так вот и случилось, что однажды весной, на рассвете, он подошел на маленькой моторной лодке при сильном ветре и крупной накатной волне к побережью Курляндии в нескольких километрах от Ужавского маяка.

Небольшая бухточка укрыла его лодку от посторонних взоров, и он удачно пристал к берегу. Торопливо выгрузив свое снаряжение, он развернул лодку в море, открыл люк в днище и дал максимальные обороты мотору. Лодка на мгновение словно присела перед волнами, затем ускорила ход и устремилась вперед. И недалеко от берега, набрав полный корпус воды, медленно ушла на дно…

Усталый, промокший Лидумс с тяжелым рюкзаком на спине и небольшим чемоданчиком в руке, в котором была вмонтирована агентурная радиостанция, взобрался на крутой песчаный яр, стоявший над морем стеною, и исчез в сосновом лесу, где каждое дерево было скрючено морскими ветрами.

Трое суток прошли в каком-то кошмаре. Он брел по лесу, заходил на хутора, где никто не хотел с ним ни разговаривать, ни пустить переночевать, ни продать молока или сала, ночевал в стогах сена, в заброшенных шалашах, оставленных охотниками, а может быть, и дозорными тех, кого он искал. Следов он не прятал, то ли от неумения скрыть их, то ли от безразличия, костры разжигал неумело, с большим дымом, но ни разу никого не видал.

На четвертый день он наткнулся на хутор лесника, который принял в нем искреннее участие. Лидумс помылся у него горячей водой, побрился как следует, а за ужином рассказал, ничего не утаивая, что служил в немецкой армии, попал в плен к русским, а затем в фильтрационный лагерь, откуда бежал в Швецию. Несколько дней назад он вернулся в Латвию, надеясь отыскать своих бывших друзей, которые, по слухам, обосновались в Курляндии.

Лесник ничего о «друзьях» не слышал, но был рад поговорить с прохожим человеком. Ночевать он уложил Лидумса на сеновал, а ночью спящего разбудил свет фонаря. Перед ним были два человека с автоматами. Они приказали ему собрать вещи и идти с ними. Но кто они? «Лесные кошки» или чекисты?

Едва Лидумс оказался на улице, ему завязали глаза, руки связали концом вожжей, другой конец взял впереди идущий и приказал двигаться молча. И Лидумс пошел, как лошадь, ведомая в поводу.

Дорога оказалась длинной, через бурелом, ручьи, болота.