|
Вы только хотите казаться жестоким. На самом деле, на мой взгляд, вы интеллигентный, цивилизованный человек, для которого словосочетание «честь офицера» не пустой звук. Я уверен — вам омерзительно то, на что вам приходится идти. Слушайте, может, мы сможем договориться? Помните, вы говорили о сотрудничестве? Я согласен и с радостью стану вашим заложником. Как вы сами говорите, моя жизнь не стоит и выеденного яйца. Быть может, я заслуживаю суда. Я готов нести ответственность за решения, которые принимал. Но прошу вас, пощадите моего внука и остальных. Так вы получите то, что хотите, но при этом на вашей совести не будет крови невинных.
К удивлению Пинсона, глаза усача полыхнули ненавистью. — Вы меня не знаете, сеньор. Не надо считать, что я хоть чем-то похож на вас. Знаете, сколько я книг перелопатил? Я прочитал труды чуть ли не всех философов, которые когда-либо жили на земле, пока то, о чем мечтал, не отыскал в работах Маркса. И никакой я не интеллигент! Я обычный сельский учитель. И я не офицер! Я всего-навсего сержант. Просто сержант Огаррио, двадцать шестая рота Одиннадцатой дивизии Пятого корпуса. Номер партбилета «2575-Д». И офицера у нас тоже больше нет. Наш теньентепогиб десять дней назад неподалеку от Гранады, когда мы минировали железнодорожный мост. — Мне очень жаль, — немного растерянно произнес Пинсон. — Отчего же? — прищурился усатый. — Вы ведь не были с ним знакомы. Впрочем, возможно, вы сочли бы его гораздо более покладистым. Куда мне до него. Вот он был интеллигентным, цивилизованным человеком, достойным коммунистом — для офицера. Он происходил из благородных, но я все равно считал его своим другом. И при этом он был дурак дураком. На мосту стояло охранение. Он пощадил одного фашиста. Пацан, сопляк — ну как такого убьешь, жалко же. Вот какой у нас великодушный командир. Был. Сама человечность. А пацан, которого командир пожалел, гранату в кармане прятал. Чеку выдернул, под ноги кинул и бежать. Чтобы спасти наши жизни, теньенте бросился на гранату и закрыл ее своим телом. Пацан, как вы понимаете, далеко не убежал. У моих ребят тоже гранаты водятся. Поймали этого пацана, сунули ему лимонку в штаны и сбросили с моста. А потом я всадил пулю в голову нашего теньенте — моего друга. Максимум, что мы могли для него сделать. Единственно возможный в тех обстоятельствах акт милосердия. Он никак не мог умереть, притом что его кишки взрывом разметало по шпалам. Я оставался рядом с его телом, пока не пришел поезд. Тоже своего рода дань уважения. Когда я подорвал мост, командир, пусть и мертвый, был рядом со мной. Он бы обрадовался, узнав, что мы отомстили за него врагу. Увы, дело происходило в воскресенье, и в поезде, кроме солдат, ехали еще и крестьяне из окрестных деревень. Везли животинку на рынок. А мы их всех — вместе с поездом и солдатами — на дно ущелья. А ведь в поезде были женщины. И дети. А потом мы покидали в ущелье и наших погибших. В том числе и теньенте. А что еще прикажете делать с трупами? Так что не рассказывайте мне про интеллигентность, цивилизованность и ваши буржуазные ценности. Они не имеют для меня никакого значения. Пинсон услышал, как кто-то сплюнул, и, опустив взгляд, увидел на своем ботинке сгусток кровавой мокроты. Профессор и не заметил, как к ним с командиром приблизился комиссар. Леви слышал их разговор и теперь презрительно смотрел на бывшего министра. — Рассредоточиться, — приказал Огаррио бойцам. — Смотреть в оба, самолеты могут показаться в любую минуту. Сейчас мы окажемся на открытой местности. Там мы будем как на ладони, а до заката еще часа три. В долине пойдем через рощи под прикрытием апельсиновых деревьев. Пока не стемнеет, от дороги держимся подальше. Отряд вновь двинулся в путь. Стояла тишина, нарушавшаяся лишь свистом ветра и эпизодическими взрывами детского смеха, раздававшегося всякий раз, когда Фелипе показывал очередную смешную диковинку Томасу, все так же сидевшему у него на плечах. |
