— Да, надо идти, — вяло отозвалась она.

Мы молча вышли из парка. Постепенно я успокоился. К Фире вернулась природная насмешливость.

— Отчего молчишь? Что, ногу ушиб? — поинтересовалась она без тени сочувствия.

— С чего ты взяла?

— Ты так мчался… Я боялась, что сшибешь какое-нибудь дерево.

— Я сломал только один сиреневый кустик.

— Это ты в темноте увидел, что он сиреневый?

— Нет, узнал по запаху. У меня собачий нюх.

— Рада за тебя! А я боялась, что ты рухнешь — на меня или к моим ногам. Это было бы ужасно…

На улице светили фонари и ходили люди. Я мог не опасаться, что она примет мои слова слишком всерьез — и поэтому стал дерзить.

— Могу встать перед тобой на колени — чтобы доказать, что это не так уж и страшно!

Фира засмеялась. У нее был хороший смех — звонкий и добрый. Еще лучше она хохотала — правда, это случалось нечасто.

— Не надо. Не хочу тебя утруждать. У меня, кстати, жутко болят ноги.

— Тогда присядем.

Мы сели на скамейку (они стояли у каждого дома) — и замолчали. Звезды облепили кривые ветви акаций, как рождественские огоньки.

— Уже поздно, — пожаловалась она. — Нужно идти. А здесь так хорошо…

— Я могу приходить домой когда хочу, хоть глухой ночью — я своих уже приучил.

— Ты мальчик. Я всегда завидовала мальчикам! Попробовала бы я прийти глухой ночью — месяц пришлось бы плакать.

— С тобой так жестоко обращаются?

— Надо мной трясутся — а это хуже. Я с ужасом думаю о том, что в меня кто-нибудь влюбится — жить станет невыносимо!

— По-моему, в тебя влюблен Генка.

— Генка не в счет — он скучный.

— А что изменится, если влюбится нескучный?

— Ну, как ты не понимаешь? Нужно будет встречаться с ним, ходить в кино, долго гулять по улицам… Без этого любви не бывает.

— Но ведь мы с тобой гуляем — а не влюблены.

— Да, не влюблены… Это очень хорошо! Пойдем, мои уже беспокоятся.

Какое-то время мы шли молча. У ее дома остановились. Прохожих случалось все меньше. Фира, похоже, не очень спешила.

— Скоро выпуск… Мне нужно будет искать работу, — сказала она грустно, — так решили дома. А ты что станешь делать?

— Учиться дальше. Пойду в профшколу.

— Лизавета Степановна говорила, что ты будешь ученым. Наверное, даже профессором. Это правда! Ты скоро забудешь, как мы с тобой гуляли…

Я возмутился.

— Этого не будет! Ты мой друг на всю жизнь. Мы никогда не расстанемся, никогда. Честное слово!

Она благодарно засмеялась. Впрочем, ни смех, ни признательность никогда не мешали ей подшучивать.

— Это возможно только при одном твердом условии, Сережа. Перестань переписываться с Раей — терпеть не могу соперниц! У нее такие длинные, такие светлые косы… А я — шатенка. Перестанешь?

Я не сомневался ни секунды.

— Уже перестал! Если придет письмо, не отвечу. В моей жизни больше нет человека по имени Рая.

— Не зарекайся… — она опять засмеялась. — Впрочем, ты меня успокоил. До завтра. И спокойной тебе сегодняшней ночи!

Ночь была неспокойной. Я просто не мог оборвать ее скучным сном! Я шатался по Косарке, садился на скамейки, снова вскакивал. Подул ветер, тополя зашевелились и зашептались. Небо тоже задвигалось: звезды, мелькавшие среди листьев, вспыхивали и гасли. Я радовался и думал о жизни: конечно, она будет очень длинной! И я выполню все, что запланировал.

Жизнь и вправду получилась длинной — во всяком случае у меня.