Жизнь и вправду получилась длинной — во всяком случае у меня. Но она вышла совсем иной. Меня вели химеры — и между миражами воображения и призраками реальности не было особой разницы. Моей школьной подружки Фиры на всю жизнь не хватило — наша дружба не пережила лета. А та, от которой я так решительно отрекся, через несколько лет возникла снова — и уже навсегда. Не было у меня друга нежней и преданней до самого ее — в далекой дальности — последнего дня.

8

Торжественный выпуск был еще впереди, перед ним состоялась еще одна, не менее значимая, церемония — прием в комсомол.

Строго говоря, настоящим приемом это не было — объявляли кандидатов, вручали анкеты, а решали, достоин ли человек почетного звания, уже в райкоме.

Я не сомневался, что будет названо мое имя: главный общественник школы и ее первый ученик, я имел несомненные преимущества перед остальными.

Мы выстроились на школьном дворе — все четыре отряда. Алеша Почебит приветствовал нас от имени райкома. Затем он вынул из папки заветный листок бумаги и, высоко подняв его над головой, торжественно провозгласил:

— Анкета для вступления в Ленинский коммунистический союз молодежи вручается самому достойному кандидату, самому надежному борцу за наше великое пролетарское дело — преданной пионерке Розе Мациевич!

Я был разгромлен. Масштабы моего несчастья были ясны мне во всей их необозримости. Мою жизнь сломали — жестоко, неожиданно и незаслуженно. Мне дали понять: цели, которые я себе поставил, недостижимы по определению.

Через несколько очень тяжелых дней я подстерег Алешу — он пришел повидать Шуру Рябушенко, будущую свою жену.

— Значит, Роза — надежный боец за наше пролетарское дело, а я — ненадежный? — горько сказал я. — Она самый невидный, самый пассивный пионер в нашем отряде — а ты ее выделил!

— Не я, Сергей, — райком. Даже из горкома приходили… — Алеша был смущен. — Совещание очень ответственное — выдвигали кандидатов по всем школам района. Учли все достоинства и недостатки каждого ученика.

— И ее достоинства оказались выше моих?

Алеша перестал защищаться — теперь он нападал.

— Главное — соцпроисхождение. У Розы отец — рабочий (пусть даже не от станка — от вагранки). А твой кто? Газетчик, интеллигент. Разве можно сравнивать?

— Это Осип Соломонович будет вступать в комсомол?

— Чудак, зачем обижаешься? Мы знаем, что ты — наш, но нельзя же не учитывать родителей! Мы — пролетарский союз, а не буржуазный.

— Киоскерша и журналист, значит, буржуи?

— Трудовая интеллигенция. Это тоже важная прослойка, но не фундамент. Удивляюсь: такой умный парень — а простых вещей не понимаешь!

— Я понимаю вот что: я пойду учиться дальше — и, очевидно, тоже стану прослойкой, а не фундаментом. Значит, мне загодя закрыты все дороги?

— Почему закрыты? Работай по специальности — на нашу общую пользу. Это не запрещено. Но в партию тебя не пустят. Мне, например, в нее вступить — раз плюнуть. Рабочий: не то что пустят — под ручки потащат. А тебе, сколько ни проси, от ворот поворот.

— Раньше тебя в партии буду — вот увидишь! — бешено крикнул я.

Алеша зло прищурился.

— В какой? Партий множество: монархисты, эсеры, меньшевики, кадеты… Что выберешь?

Много лет прошло с того разговора — мне так и не пришлось побывать ни в одной партии. Какое-то время я считал этот факт своей главной жизненной неудачей, и только потом окончательно понял: это величайшее мое счастье. Во всяком случае — я смог остаться независимым.