Но тут все было по-другому. Тихо и спокойно, а каждый шаг отзывался легким трепетом в корнях, будто сама почва слушала меня. Листья на деревьях шептали, складываясь в слова, которых я не мог разобрать, но чувствовал: они обо мне. Сад смотрел. Сад помнил. Сад — ждал.

Страж сидела в центре, на троне из живого дерева, который пульсировал, как гигантское сердце. Вокруг нее росли цветы — странные, непостижимо прекрасные, словно собранные из света и боли. Каждый лепесток дышал, каждый был лицом. Спящим, плачущим, застывшим в предсмертной муке.

Ее кожа была гладкой, как кора молодого дерева после дождя. Волосы — тяжелыми лозами, сплетенными в венец, из которого свисали крошечные золотые фрукты, медленно покачивающиеся в ритме ее дыхания. Тяжелая обнаженная грудь медленно вздымалась, будто она спала.

Стоило мне подойти, как она тут же открыла глаза. Они были, как янтарь с древними насекомыми внутри — живыми, но навсегда запечатленными в вечности.

— Вот ты и пришел, — мягко сказала она. Голос ее был похож на журчание воды в лесном ручье. — Чужак из другого мира. Упрямый, с растрескавшейся душой. Удивительно… каким живучим может быть сорняк.

Я ничего не ответил. Мой мозг анализировал возможные угрозы, игнорируя красоту ее обнаженного тела. Со стороны могло показаться, что я полностью расслаблен, но на деле это была лишь иллюзия. Мгновение — и я сорвусь в атаку.

Она подняла тонкие пальцы — не угрожающе, скорее, с интересом. Между ними расцвел белый цветок, у которого вместо тычинок были капли крови. Поднеся его к носу, она вдохнула его аромат, а потом небрежно бросила.

— У тебя запах путника. Но не странника. Ты — беглец. Бежишь от того, что внутри тебя. — Она наклонила голову, как будто разглядывала редкое насекомое на ладони. — Боль, горечь, гордыня… Ты слишком красив, чтобы не посадить тебя здесь.

Она протянула руку и указала на ближайший куст. Там цвел густой кустарник с алыми цветами, его лепестки медленно шевелились, словно вздыхали. Изящно, красиво, но стоило присмотреться — становилось видно, что цветы складываются в лицо. Спокойное, смирившееся. Может, даже довольное.

— Он был поэтом. Говорил, что искусство выше смерти. А потом понял: все искусство — это страх. И лег в землю, добровольно. — Она улыбнулась. — Я была к нему добра. Видишь, какой он теперь красивый?

Я не отводил взгляда. Она не лгала. Но и не говорила всей правды. Существа такого возраста и природы не нуждаются в лжи. Ее совершенно не смущало мое молчание, а я все еще не понимал, в чем заключается это испытание.

— Ты хочешь пройти, — сказала она, мягко касаясь листвы рядом с троном. — Но ты все еще не знаешь, кто ты. Ты думаешь, что можешь спасти других. Но в глубине… хочешь только одного — доказать, что ты лучше других.

Сад вокруг вздохнул. Лепестки шевельнулись. Деревья чуть наклонились ко мне.

— Пройди, если осмелишься. Но помни: этот сад принимает не силу, а искренность. Ты не победишь меня. Ты либо расцветешь здесь — либо завянешь.

Я молчал еще несколько секунд. Потом медленно опустился на одно колено, провел пальцами по почве. Теплой. Плотной. Живой. И осознал, что ей надо ответить.

— Я не цветок, — мой голос звучал тихо, но очень твердо. — Я — корень.

Она рассмеялась. И сад затаил дыхание. Ветер закружил опавшие листья, заслонив мне взор. Сначала я подумал, что сад исчез.

Я моргнул — и передо мной расстилалась долина. Легкий ветер качал высокие травы. Где-то в отдалении плескалась вода, звенела флейта, будто кто-то на вершине скалы играл для богов. Над горизонтом парил белый журавль, оставляя за собой шлейф света.

Я стоял босиком на гладком камне. Под ногами — теплая гладь, будто мир принял меня, как старого друга.