И даже сейчас, когда первые лучи утреннего солнца ещё только затеплились на горизонте, улицы не пустовали, а в терпком воздухе уже стоял запах пыли и пота. То тут, то там раздавался мерный стук инструментов и грохот работающих механизмов, откуда-то слышались частые окрики погонщиков, возмущённый рёв лурденов и громкие переругивания галготов – вся эта какофония звуков сливалась в одно огромное шумное пятно, заставляющее проходящих поблизости мирных жителей Меридианского Королевства хвататься за головы в поисках спасения от невиданного ранее столь ярого энтузиазма имперских обывателей.

Ремесленники, чья работа всегда была востребована в небольшом провинциальном городе, стоявшем на перекрёстке нескольких торговых путей, казалось, посходили с ума, днями и ночами пропадая в своих мастерских, дабы на утро вернуться от ворот императорского замка с горящими от восторга глазами и, бормоча что-то несвязно-восхищённое, вновь запереться на рабочем месте.

Подмастерьям только и оставалось, что бегать за своими одухотворёнными наставниками, старательно внимая каждому слову и поминутно принося молотки, свёрла, клещи, напильники и другие рабочие инструменты.

А бывало, мастера собирались вместе, чтобы обсудить что-то невероятно важное. И в такие вечера словно незаметно затихала музыка, на несколько часов сиротели дома, а практически все мужчины, женщины, подростки и даже самые малые дети, только научившиеся ходить, собирались в тавернах и харчевнях города, дабы с удовольствием обсудить последние сплетни да перемыть косточки новоявленному Императору.

– А вы слышали? Фобос-то наш, говорят, изменился! – окончательно захмелев, старик неожиданно заговорщически подался вперёд, перебивая тихим голосом пение менестреля.

– Да брешут всё это! – послышалось с разных сторон под одобрительный свист молодёжи.

– А я говорю – правда! Своими глазами видел, как он целую резню прекратил одним своим появлением! – не унимался седой, всё больше распаляясь, отчего его редкая бородёнка забавно затряслась при свете свечей.

– Ой-ой, чего видел-то? – сквозь смех одёрнула мужчину хозяйка заведения, не сильно огрев тряпкой по рукам. – Сам слепой, как крот, только языком молоть и умеешь…

– Да что ты понимаешь! – старый обиженно засопел и вновь сделал большой глоток горячительного напитка, сгоряча громко стукнув кружкой о стол. – Всё я видел, всё! И Стражницы на его стороне!

– Ну ты совсем из ума выжил, старик! Неужто прямо-таки те самые?

– Да всем чем угодно клянусь!..

И поверх всей этой вечерней суеты, словно чёрный монолит среди бушующего моря, от которого, словно волны, бессильно откатывались людские волнения, возвышался замок Императора. Величественный и грозный, он был обнесён тройной зубчатой стеной с укреплёнными башнями по всей её длине и по углам. И стены эти были столь высоки, что терялись из вида где-то на недосягаемой высоте, а тьма, пронизывающая их камень, и вовсе не отражала переливы закатного света, будто поглощая его и впитывая в себя, словно дёготь.

Как бы стараясь сбежать от сокрушающей тяжести могучих башен, мглистых и безмолвных, острыми пиками вонзающихся в бездонное тёмное небо, вторая стена была чуть выше первой, а третья – внутренняя – возвышалась над второй: неоспоримое преимущество для успешной обороны наружных ограждений.

И в центре этого тройного кольца, прильнув к могучим ветвям, возносящим замок в моря туч, вздымалось громадное строение, словно грозный чёрный великан нависающее над миром. Виднеющиеся узенькие его бойницы, пробитые вместо окон в массивных стенах, придавали сооружению вид ещё более устрашающий.

В этой неприступной твердыне, на балконе одного из самых верхних этажей центральной башни, стоял беловолосый мужчина, созерцая раскинувшуюся вдаль панораму зелёного, не знавшего промышленных революций мира.