— Сколько их там? Три?

— Да. Как было.

— Хватит, я думаю, — сощурившись, прикинул Иван Дмитриевич.

Теперь он знал, что сегодня эти люди обязательно здесь появятся.

Вдова встретила его с откровенным раздражением.

— Полчаса назад я объяснила вашему помощнику, что полиции совершенно нечего тут делать. У меня собрались лишь самые близкие Николаю Евгеньевичу люди.

— Мне кажется, я к ним принадлежу хотя бы как прототип его любимого героя, — ответил Иван Дмитриевич.

— Ладно, — вздохнула она, — раздевайтесь. Но учтите, они пришли сюда не для того, чтобы вам удобнее было их допрашивать. И не рассчитывайте на угощение. Только чай.

Пока шли по коридору, он узнал, что на поминках присутствовало много случайной публики, и решено было продолжить вечер в более тесном кругу, чтобы поделиться воспоминаниями о покойном, почитать вслух любимые места из его рассказов.

В гостиной выяснилось, что до этого еще далеко. Заменившая Наталью соседская горничная промедлила с самоваром, в ожидании чая гости слонялись по комнате или беседовали, разбившись на кучки. Самых близких Каменскому людей набралось около дюжины, в том числе Килин, Тургенев, Петр Францевич с Еленой Карловной. Зиночки не было.

Вдова представила Ивана Дмитриевича тем, кого он тут не знал. Среди робеющих поклонниц Каменского и скромных друзей его юности выделялись двое мужчин с манерами знаменитостей — некий Шахов, публицист, чье имя, как сказано было при знакомстве, известно каждому культурному человеку, и рассеянный господин по фамилии Рибо. Филолог, профессор Сорбонны, недавно он перевел на французский и напечатал в каком-то парижском журнале рассказ Каменского «У омута».

— Про то, как был доведен до самоубийства крестьянин, поймавший несколько пескарей в барском пруду, — напомнила вдова.

Она ушла в кухню, а Иван Дмитриевич присоединился к группе гостей, обсуждавших статью Зильберфарба в «Голосе».

— Что за фанатики? Откуда? — возмущался Тургенев. — Нет в России таких фанатиков! Вернее, есть, но уж никак не про Николая Евгеньевича. Он что, министр внутренних дел? Генерал-губернатор?

— Кроме фанатиков политических, бывают религиозные, — сказала Елена Карловна и заботливо поправила на шее у мужа неизменный шарф.

— Вы имеете в виду раскольников?

— Необязательно их. Мало ли разных сектантов!

— По-вашему, этот кучер был сектант?

— Почему нет?

— В маске? С револьвером? Конечно, я долго прожил за границей, но вряд ли все-таки за время моего отсутствия наши молокане и скопцы настолько эмансипировались. Да и что плохого сделал им Николай Евгеньевич? Нет, у меня такое ощущение, будто перед смертью он решил нас всех разыграть.

— Зачем? — спросил Шахов.

— Отомстить за то, что при жизни мы были равнодушны к нему.

— Не хочу никого провоцировать, — вмешался Рибо, — но как иностранец возьму на себя смелость предположить, что Каменский стал жертвой тайной полиции. Судя по рассказу «У омута», он был противником существующего в России режима. Русские порядки описаны там с ненавистью, а в вашей стране такое не прощается.

Воцарилось неловкое молчание.

— В нашей стране, — возразил наконец Иван Дмитриевич, — нет тайной полиции.

— Очень интересно. В России нет тайной полиции?

— Да, есть полиция наружная, есть сыскная, которую я здесь представляю, но тайной— нет. Может быть, вы говорите о Корпусе жандармов?

— Дело не в названии.