Изменить размер шрифта - +

— Лазутчика ищем. По описанию на тебя похож, — объяснил я. — Ежели найдем чего — вздернем вон на том дереве!

— Нету у меня ничего, — загундосил он.

— Тогда и бояться тебе нечего. Ищите. Дружинники стянули мужика с коня и шустро его обыскали.

— Нету у него писулек, воевода! — растерянно развел руками старший.

— Быть такого не может. Ну-ка, друг любезный, сними сапоги!

— Не буду, и ты мне не указ. Воинами своими командуй!

Однако воины слушать его не стали, повалили на землю и стянули сапоги. Старший сунул руку в голенище.

— Кажись — есть чего-то.

И вытащил на свет божий сложенный вчетверо лист.

Рванулся мужик, хотел выхватить бумагу, да воин сзади огрел его по голове плетью.

— Сиди, смерд!

Я взял пованивавшую портянками бумагу и развернул. «Доброго здоровьичка, любезный боярин. К тебе с нижайшим поклоном — родственник. Довожу сим, что интересное тебе лицо отбыл сегодня в первопрестольную». Ни подписи, ни имен. Но кто нужно, поймет. Гладко бумага составлена. Сведения есть, а не прищучишь.

Я подступился к мужику. Он с нескрываемым страхом ждал своей участи.

— Лазутчик? — грозно нахмурил я брови.

— Что ты, что ты, воевода-батюшка! Какой из меня лазутчик? Истопник я в управе городской. Нешто ты меня ранее не видел? Петром меня звать.

Я всмотрелся в мужичка. Нет, лицо незнакомое. Может, и встречал когда, но не княжеское это дело — истопников, людей подлого сословия, в лицо знать.

— Отвечай немедля, куда письмо везешь?

— В Москву, к родне.

— Или признаешься, или повешу. Дружинники многозначительно поглядели на березу по соседству.

— Ей-богу, в Москву! — юлил Петр.

— Ты думаешь, я поверю, что у истопника в управе может быть такой хороший верховой конь? Тягловая кляча, тебе, может быть, и но плечу, но только не верховой конь. Он стоит больше, чем твое жалованье за год.

— От родни достался, барин.

— Тогда почему письмо в сапоге держишь?

— Куды же мне его прятать?

— Сам писал?

— Нет, неграмотный я. Писарь в управе помог. Я ему сальца шматок за то принес.

— Юлишь, смерд! Хлопцы, вешайте его!

А сам подмигнул дружинникам. Те живо перебросили веревку через сук, свободный конец привязали к седлу лошади, поволокли незадачливого мужика к дереву и накинули ему петлю на шею.

— Рятуйте, люди добрые! — завопил мужик. — Что же это делается! Без вины смертию лютой казнят!

— Хватить блажить! Или говоришь правду — кому и от кого письмо вез, или сейчас с жизнью расстанешься. Со мной шутки плохи!

— Все скажу, отец-воевода! Все, как на духу, только пощади!

— Сказывай, да поспешай!

— Петлю с шеи пусть снимут — боязно мне, барин.

Я махнул ратникам рукой. Те сняли петлю с шеи, и теперь она качалась перед лицом истопника. Пусть болтается, это впечатляет. Своего рода метод давления.

— Письмо то — в Москву, высокому боярину, — выпалил Петр, косясь на свисающую веревку.

— Имя!

— Если скажу, он сам меня повесит.

— А ты не сказывай ему ничего. Мне все поведаешь, и я тебя отпущу. Ты письмецо боярину тому передашь, думаю — он ответ напишет. Вот ту бумагу ты мне в Коломне и покажешь. Всех дел-то — дать мне почитать. Уж очень я любопытный. И сам цел будешь.

— Я согласный, — закивал мужик головой.

— Говори.

— Бумага та писана уж не знаю кем, только мне ее наместник наш Шклядин самолично отдал.

Быстрый переход