Едва состав тронулся вновь, я направился в вагон-ресторан, заказал себе сто грамм водки, бутерброд с икрой и стакан томатного сока. Провожая взглядом застывшие на щербатом перроне одинокие фигурки, я вдруг заметил, как отраженный в оконном стекле усатый мужик улыбнулся мне так, как улыбаются лишь счастливые люди. Я отхлебнул водочки, запил соком, затянулся сигареткой и на секунду прикрыл глаза. Перед моим мысленным взором возникло распахнутое настежь огромное окно белоснежной спальни, за которым мерцало то самое вожделенное небо в алмазах. Оно было совсем близко, и при желании его можно было даже потрогать рукой.

– Господи, как же я по тебе соскучилась! Кентик, милый! – Катя мурлыкнула, словно мартовская кошка, нежно прикоснулась к моей щеке губами и потрепала по взъерошенным волосам. – Я две ночи глаз не сомкнула. Все волновалась – как ты, не случилось ли с тобой чего-нибудь плохого! – голос малышки сорвался на полуслове, она замолчала, прижавшись к моему плечу, как-то совсем по-детски теребя рукав пиджака.

Я отстранился и заглянул Кате в глаза. Две мокрые дорожки на пылающих щеках заставили мое сердце сжаться. Я обнял девушку, крепко прижал к груди и поцеловал в самый кончик носа:

– Успокойся, солнышко. Все прошло как нельзя лучше. – Я с огромным трудом подбирал слова. Это всегда было для меня невероятно сложно – успокаивать плачущую женщину. Нельзя сказать, что мне часто выпадала такая сомнительная «радость», но в похожих ситуациях я терялся, как мальчик-колокольчик на первом свидании, не решающийся взять девочку за руку. Эхе-хе… Но ведь надо что-то говорить! Терпеть не могу, когда женщины плачут, вне зависимости от причины. И чтобы успокоить их, размазывающих косметику по щекам, я, как и многие другие мужики, готов пообещать им что угодно и согласиться с чем угодно, лишь бы больше не слышать и не видеть никаких слез! Лучше всех женщин в мире эту черту моего характера знала моя мама. И, надо отдать ей должное, пользовалась этим знанием регулярно и без зазрения совести, столь варварским способом наставляя меня «на правильный путь» в пору бурной доармейской юности.

– Я так переживала, так… – Катюха заплакала, привлекая к нам ненужное внимание скучающего за стойкой бармена и группы расположившихся по соседству малолетних быков со стриженными налысо бестолковками. В этот утренний час посетителей в кафе почти не было. Перед нами на столике остывали две крохотные чашки кофе.

– Все хорошо, Зайка. Не надо плакать… Может, пойдем отсюда? – я заметил ехидную ухмылку на роже одного из быков и внутри меня все буквально закипело. Дебилы отмороженные. Знают, козлы, что, раз их трое, напрягать ситуацию – не в моих интересах. Вот и. давят, твари, на психику, получая от этого свой убогий, соответствующий одноклеточному интеллекту, кайф. Валяйте, притесь. Раз больше не отчего.

– Денис, милый, я хочу тебе кое-что сказать! Очень важное. – Катя подняла на меня влажные от слез глаза и вдруг улыбнулась той самой обворожительной улыбкой, от которой у меня всегда перехватывало дыхание. – Вчера вечером я окончательно ушла от Стаса. Теперь между нами больше нет каменной стены, а это значит, что я имею право плакать, где хочу, сколько хочу, когда хочу и на плече утого человека, которого по-настоящему люблю!

– Я… То есть… – внутри у меня все возликовало, а готовые слететь с губ нежные слова застряли где-то на подходе.