— Я с тобой. Так было и так будет. Я настоящий, как и ты, хотя мы можем быть любыми — плотными и чуть видными, гигантами и карликами, птицами и облаками. Но это мы, — прошептал, сочувствуя, любуясь и любя. — Чего ты испугалась? Смерть не такая, как представлялась? Идем. Я покажу и объясню, теперь уж можно. Скоро сорок дней, как ты пришла к нам, и пришла пора проститься с тем, что было, с теми, кто тебя еще зовет.

— Иван?

— Да.

— Я видела его и он меня, — а по спине мурашки: как это было?

— Просто и легко. Он звал, он тосковал, и тебе было не трудно прийти по открытой дороге. Но не стоит больше, любовь моя. Ты можешь заблудиться, останешься и вновь уж не родишься, а их перепугаешь.

— Призрак.

— Что-то вроде. Ты здесь была, но мыслями вся уходила туда.

— Как проекция, фантом.

— Как мысли убегают далеко и отрешаешься от мира, в нем оставаясь.

— Нельзя?

— Опасно для них и для тебя. Заблудишься, перепугаешь их, себя. Проводники есть здесь и там, а меж границами миров, на зыбкой грани их нет. Они не успевают, найти не могут и помочь. Поэтому самоубийство глупо. Рискуешь никогда ты не пристать к одному из берегов и будешь плавать одиноко, запутавшись, не понимая.

— Я умерла? — прошептала.

— Да.

— Все кончено?

Слова пустые, ответы и вопросы не нужны. Все ясно и… больно. Когда? И как же так?

— Стесси уничтожилась, значит пришла пора тебе вернуться. Ты про Тео знала, а о ней нет. Не Теофил — Йохан причиной перемен был — а ты. Пора пришла нам встретиться, вернуться домой тебе, заняв то место, что занимала Стесси. И нет твоей вины в том, что погиб я — Тео, умер я же — Николай. Это было предрешено. Стесси сдалась в тот миг, когда ты посмотрела в ее глаза и дала понять, насколько она ничтожна. Ненависть и правда — ничего. Зло само себя съедает, а чернота безумна от своей же темноты и… рассыпается, дойдя до пика — бездны глубины. Она, что миг, любовь же — вечность. Пойдем, — взял за руку, поднял и прижал к себе. — Не бойся ничего, переживать не стоит. Смотри, — обвел рукою горизонт — ничего за ним, лишь яркость красок, фейерверк ирреально прекрасный, но из миллиарда частиц, как пыль звездная, как млечный путь. — Так выглядит наш мир на самом деле, мы таковы. Но каждый, кто приходит, приносит в него то, что сердцу мило, и он меняется, предпочитает оставаться каким был и заниматься тем, что сердцу было по душе. Вот дом Теодора, посмотри.

Станислава смотрела сверху вниз, уже не озадачиваясь, как за миг взмыла и очутилась там, куда шла много дней, и видела не серое кирпичное здание, обвитое плющем, а дуб как минимум столетний. И ничего, и никого вокруг. Под деревом в тени веток лежал Теодор и грыз перо гусиное, обдумывая сонеты. Листы бумаги валялись рядом, развеянные ветром.

— Фантазер, — шепнул с улыбкой Николас. — Он был поэтом и до сих пор им остается. Только сочиняет не на бумаге. В тайне от меня он убегает в другие миры и шепчет на ухо свои сонеты, что воплощают в жизнь живущие поэты. И друг твой Кир, придя в себя, уверен, станет стихотворцем, и удивится, удивит других открывшимся вдруг даром, — засмеялся Николас. Стася же невольно улыбнулась, представив недоумение друга робота и программистов. Ей стало легче и спокойнее. Может уютные объятья Арлана ее согрели и прогнали прочь озноб страха? — Здесь многие грешат тем: рождается идея, как дитя, и прочь уходит воплощаться мыслью посланной или плотью — рождением того, кто с ней ушел, чтобы ее осуществить.