— Она уже ушла, — догадалась женщина. Как иначе? Несчастных здесь не видно, а она была несчастна.

— Ты права, — рассмеялся Арлан. — Как видишь, страшного тут нет, и говорить, и знать возможно, не открывая рта, не прикасаясь — чувствуя и ощущая. Какие ж тут границы, какое время, пространство, карты, местность? Их нет, как нет преград для мысли.

— А будь Стесси на моем месте?

— Она бы питала надежду Карины, вернула Патрика и сделала несчастными двух.

Стася молчала. Тяжело, со скрипом, стоном складывалось увиденное и услышанное. Душа ей говорила — да, правда, прав, но естество претило: как же так? Тоска вдруг начала давить опять, внезапная, как приступ лихорадки.

— Не она, не твоя, — прижался губами к виску Арлан. — То друзья твои печалятся, то память сердца.

— Оно уже не бьется…

— Зачем?

— Как?… Когда же я успела? Я шла тебя спасти.

— И ты спасла. Тех, кто подчинялся Стесси и не мог родиться вновь, мучился в ее безумной ненависти.

— Она не убивала… не давала им родиться.

— Это мука оставаться, когда готов уйти, когда уже зовут. Я тоже грешен в том. Ведь ты должна была уйти — вот что она задумала. Она же поселила свою частицу в тех, кто шел со мной — твоих и моих товарищах, всей группы. Вышло так, что лаборант сошелся с женщиной, и та должна была родить… тебя. А я не дал. Теперь у них родится другой ребенок — не ты, и много позже. Тот круг, пятно, зовущее тебя — ты помнишь? Ты могла вернуться туда, что называешь «домом», почти сразу. Кори же, я повинен.

Стася заплакала, но слезы сами лились и были так легки, как летний дождик, орошающий истосковавшуюся по нему землю. Ладонью щеку Николаса накрыла, коснулась губ его:

— Я тебя люблю, и чтоб не сделал ты — заранее прощен.

— Ты плачешь, — губы оросили слезы, и Стася явственно увидела, как светится лицо любимого. Оно прозрачно, миг и распадется.

— Не уходи!

— Нет.

— Ты становишься прозрачным.

— Просто ты прозреваешь. Я не изменился — ты поняла, что изменилась.

— Мне незачем тебя спасать?

— Нет.

— Я не виновна в твоей смерти?

— Нет. Вопрос абсурден, ты уж поняла.

— Но как случилось, почему я не помню? Шульгин нас отправлял, это четко встает передо мной.

— Любовь моя, тебя звали долг и любовь. С чем ты ушла, с тем и пришла. Ты ко мне рвалась, но с плоскости той, что сюда лишь снами проникает. Тебе казалось, что тебя послали, на деле же, ты умерла с мыслью обо мне, о долге и любви, вине, о том, что не успела. Оно и гнало тебя прочь, кружило по миру, но не ко мне, а от себя тянуло прочь.

— Как это случилось?

— Так важно? Хорошо, смотри мне в глаза.

Стася посмотрела и увидела, как в зеркале — себя….

Федорович отпрянул, отошел к окну, кинул через плечо упрямо:

— Нет.