– Ну ладно, кайфолюб, – жестко сказал я. – Наш разговор только начинается. Я из тебя всю душу вытрясу. Ты у меня о «косяке» до конца своей поганой жизни мечтать будешь…

– Ну чего ты распалился?! Чего?! – почуяв угрозу в моем голосе, заволновался бомж и на всякий случай привстал. – Чего ты сразу про «косяк» гонишь? Чего к стенке припираешь?

– Слушай же, вобла сушеная, – произнес я, глядя в голубую бездну глаз бомжа. – Твоя Танька подозревается в убийстве банкирши. Если станешь что-то скрывать и валять дурака, то пройдешь по делу как соучастник.

– Ага, соучастник-фуясник, – закивал он головой. – Я за Таньку не в ответе. Я ей не папа. Приехала – уехала, мне до нее дела нет.

– Тогда чего же ты, как червь навозный, извиваешься?

– Да я как на духу все отвечаю, а ты цепляешься, как креветка за плавки! Неделю как ушла. С мужиком. Ну, не помню я его, не помню, не дал бог светлой памяти!

– Не только памяти. И мозгов он тебе не дал, – вздохнул я. – Этот мужик много раз бывал здесь?

– Два… Или пять. Придет, свистнет, а Танька все дни напролет в воде сидит. Он свистнет, а она голой из воды выскочит, как селедка на крючке, шорты на задницу натянет – и к нему. День или два ее нет. Ну, это ясно, чем занята, – свой кошачий хвост как можно выше задирает, то есть тащится, как молодежь нынче говорит. Придет – отсыпается под навесом. Я ее чайком отпаиваю. У нее глаза бешеные, сама как дурная, хохочет все время, и еще пару раз рвало ее сильно. Я думал, что помрет.

– Она баловалась «косячком»?

– «Косячком»? – переспросил бомж и наморщил лоб. – Упаси господь!

Я схватил палку и шарахнул ею изо всех сил о камень. Два обломка, вращаясь, как пропеллеры, пронеслись перед самым носом бомжа.

– Не ври, дядя! Не ври! – крикнул я.

Он попятился от меня, бормоча под нос:

– Да что ж ты нервный такой? Зашибешь ведь невинного! Размахался, как дирижер! Зачем мне врать? Я как на духу… Она это… кололась.

– Что она себе вводила?

– Не знаю, – покачал головой бомж. – Мамой клянусь, не знаю. Я эту штуковину, – он кивнул на пластиковую коробочку, – не признаю. Я покурить люблю, водочки выпить, а чтоб колоться – нет, никогда. Не приучен, не умею, да и страшно в свое живое тело иглу втыкать… На, гляди!

Он развернул свои руки ладонями вверх и протянул их мне. Следов уколов в самом деле не было.

– Ну ты ведь должен был видеть, как она набирает в шприц жидкость?

– Видел, да, – закивал бомж. – Из коробочки брала шприц и набирала в него жидкость.

– Откуда? Из этого пузырька?

Бомж покачал головой.

– Нет. Это спирт, я его на язык пробовал. Она им ватку смачивала и руку протирала. Гигиена. Танька вообще чистая девчонка. Все любила намыливаться каждое утро. Войдет в море – и давай шампунем себя поливать. Из-под пены даже не разглядишь, что голая. Все равно что кружка пивная. Бутербродов наделает, но перед тем, как меня угостить, заставляла руки с мылом помыть…

– Да хватит про гигиену! – не дослушал я. – Чем она наполняла шприц?

– Какой-то фуевиной. Из ампулы.

Я снова взял в руки пластиковую коробочку и вывалил ее содержимое на землю.

– Где она хранила ампулы?

– Откуда я знаю, где… Да нигде! Чего их хранить? Это ж не ценные бумаги.