|
Эть, тошнота одна! – Он сплюнул под ноги и снова покачал головой. – Теперь, значит, нового любовника себе нашла. Как она говорит: клин клином вышибить надо. Забыться с ним хочет. Вот и забывается, да так, что иной раз меня не узнает и орет как резаная… А вообще-то она добрая девчушка. Я-то кто для нее? Так, бродяга, пьянчужка, у которого ни кола ни двора. Мною детей пугают, говорят: вон, мол, идет бабайка, сейчас тебя в мешок посадит, если мороженое просить будешь… Эх-хе-хе! А Танька на меня как на человека смотрит. Давно ко мне так хорошо не относились. Кто другой так даже на скамейку рядом со мной не сядет. Милиция бьет. Как встретит меня, так сразу по роже – хрясь! Без всяких разговоров. А я и не воровал никогда. Зарабатываю пока. Мою туалеты, вокруг киосков окурки собираю, мусор, коробки выношу – на бутылку заработать можно…
– Как же ты докатился до этого? – спросил я, и меня самого передернуло от нравоучительного тона вопроса. – Как? – Бомж болезненно усмехнулся, дернул одним плечом. – Не знаю, как. Все у меня когда-то было – и дом, и жена. А потом как-то сразу всего и не стало. Он судорожно сглотнул, и я заметил, что на его глазах блестят слезы. – Ладно, – изменившимся голосом добавил он. – Чего тут говорить, сам виноват… Ну, с богом! – И он первый раз за весь вечер выпил до дна. …Я лежал на тряпке, подложив под голову обернутый джинсовой курткой камень, и смотрел на звезды. Где-то недалеко кряхтел, кашлял и отхаркивался в полусне бомж. «Странно все, – думал я. – Эта девушка Таня, ставшая наркоманкой из-за неразделенной любви и проникшаяся состраданием к бродяге. Этот бомж, алкоголик, потерявший все, кроме человеческих чувств, и сумевший легко и ненавязчиво убедить меня в том, что Танька не могла убить человека. Кто же она, эта загадочная Танька? Какое место отведено ей в этой запутанной истории?»
– Анестезиологов, видите ли, не хватает в больнице, – ворчал Леша. – И по этой причине я должен разорваться на части и безвылазно сидеть в операционной. Пришлось ему напомнить, что я тоже человек и тоже нуждаюсь в отдыхе. Мы сидели в тени виноградника, во дворе моей дачи, и перебирали сливы в большом тазу. Леша намеревался приготовить безумно вкусную наливку по особому староверческому рецепту. – Ты знаешь, что такое пятнадцать операций в неделю? – спросил он, заливая сливы холодной водой и опуская в таз руки. – А срочные вызовы по ночам? – Ты сам выбрал эту работу, – ответил я. – Теперь не жалуйся. – Ты прав, я сам ее выбрал. И я люблю свою работу, как ты, допустим, любишь нырять за крабами. Но если тебя заставить заниматься этим делом сутки подряд, то скоро только при одном упоминании о крабах у тебя будет трястись голова… Так, придерживай крышку, будем сливать воду… Во всем, старина, надо знать меру. Во всем, кроме любви. – Вот как? А ты, оказывается, сердцеед. – В любви себя надо отдавать до конца, – продолжал Леша, не отреагировав на мое замечание. – Будто прыгаешь с парашютом: сделал шаг – и уже весь во власти силы притяжения… Хорошо. Теперь засыпаем сахаром. На килограмм слив – полкило сахара… Понимаешь? Невозможно лететь в свободном падении немножко. Можно либо лететь, либо не лететь. Так же нелепо и смешно любить немножко. Это нонсенс. Любовь либо есть, либо ее нет. – У тебя есть дама сердца, Леша? Леша призадумался, словно не мог сразу вспомнить, есть ли у него любимая женщина. – Да, – ответил он, но как-то нерешительно. – У меня есть, как ты выразился, дама сердца. |
