Он остановился, сверкая глазами.

— За исключением?

— Музыкальных сочинений. Которыми гордился этот проклятый монастырь. Мой прадед сжег их, чтобы потомкам была наука. У меня здесь нет ни одной книги о музыке. И не будет! — Он ударил кулаком по столу с такой силой, что окна зазвенели.

— Понятно, — произнес Фредрик. — Стало быть, музыка — уязвимое место. Вот почему твой брат…

— Заткнись, арктическая жаба! Не хочу слышать даже имени этого предателя и его мерзавца сына. Когда-нибудь я надену ему на голову арфу и натяну струны на шее с такой силой, что он запоет тоненько-тоненько, чтобы чертям стало тошно в аду. Если он не желает выращивать оливки и виноград, как это делало семь столетий наше семейство, то не заслуживает носить фамилию Умбро. Он такой же позор для семейства, каким был его отец, этот предатель! — Ромео Умбро подошел к стеклянной двери и распахнул ее.

— Монастырь, — тихо заговорил Фредрик, мысленно прикидывая, где проходит граница терпения хозяина, — монастырь… Я верно понимаю, что монахи не занимались виноградарством, не выращивали оливки, были только все века заняты этой дурацкой музыкой?

Умбро прищурился, глядя на Фредрика.

— Вот именно, — ответил он. — Конфликт между монастырем и семейством Умбро начался в XIII веке, когда мои предки поселились здесь. С конца прошлого века и почти до наших дней здесь все было тихо-мирно, я отдал мою старшую дочь в жены синьору Гаррофолли с условием, что он устроит гостиницу в одном из старых монастырских зданий, чтобы раз навсегда было покончено со всякой средневековой мистикой. Но Гаррофоли — дурак, а Андреа заразилась атмосферой этого здания, только и знает, что твердить идиотские изречения. Небось, и сам заметил — очень там похоже на современную гостиницу?

— Да уж, — согласился Фредрик.

— А тут еще мой племянник, этот недоумок с его бредовыми идеями оттягал себе часть земли и построек. Для чего, спрашивается — для больницы! После чего из Рима является шайка придурков и экспроприирует участок, на котором принимается искать древние свитки. Участок, где были лучшие виноградники! В довершение всего несколько кикимор вбивают себе в голову безумную идею, будто они призваны продолжать дело Эмпедесийских монахов, и учреждают женский монастырь за этим холмом. Чем все это кончится, черт возьми! Скоро не останется ни одной виноградной лозы и ни одного оливкового дерева. А тут еще являетесь сюда вы из ледяной пустыни на севере и беспардонно вмешиваетесь в наши дела!

Синьор Умбро так разошелся, что Фредрик посчитал за лучшее не возражать. Через распахнутую дверь он вышел в роскошный сад. Хозяин последовал чертыхаясь за ним.

— Красиво, — сказал Фредрик. — Сильные запахи.

— Болван, — отозвался Умбро. — Что ты знаешь о запахах? Небось, даже не читал «Trattato sulla Quintessenza» Иоанна Рупесцисса. Мы выращиваем здесь травы по его методу и поставляем их в аптеки по всей Италии. Думаешь, держим сад только для красоты? Вот, понюхай.

Умбро сорвал несколько листьев какого-то растения на грядке у стены дома. Запах напоминал кошачью мочу.

— Эта трава называется «Философский Чертогон». Положи два листика в чай твоему товарищу, и клянусь — он примется цитировать Библию задом-наперед, пока глаза не выскочат из орбит и сам он не свалится без памяти.