Он лежал на кровати, глядя вверх, на перекладины балдахина. Приняв душ и обработав ссадины и ушибы, чувствовал себя не хуже, чем норвежский король Улав Святой после разгрома под Стиклестадом. И ведь тот при жизни стойко переносил все тяготы.

Голос.

Вчера днем он слышал чей-то голос в помещении за вестибюлем. Голос, как будто никак не совместимый с тем, что здесь происходит. Или дело обстоит как раз наоборот? Тогда становятся еще понятнее вспышки Ромео Умбро. Неужели действительно…

Записи Фредрика лежали у него на груди. Он перечитал внесенные туда имена. Многие из них можно зачеркнуть… Он зачеркнул и задумался. Картина вроде бы ясна. Вплоть до одной детали. Эта деталь — смерть. Он не видел логической связи.

Стук в дверь нарушил его размышления. Сам хозяин принес ему завтрак.

— Не хочешь — не отвечай, но все-таки — с тобой случилось что-то серьезное? — Поставив поднос на тумбочку, он отступил и нервно забарабанил пальцами по комоду.

— Ничего серьезного, — ответил Фредрик. — Я сам виноват. Отлично провел ночь под звездами.

Тут же он добавил, пристально глядя на Гаррофоли:

— Отвечай коротко и ясно: почему ты боишься Эмпедесийских сестер?

Хозяин гостиницы потерянно осмотрелся кругом, продолжая барабанить пальцами, потом прошептал:

— Они возрождают старую веру… Проклятые сектанты. Андреа, моя жена, и… и Иль Фалько, этот взбалмошный старик, они… они повздорили. Андреа хочет…

— Вот именно, — вступил Фредрик. — Андреа поддалась влиянию монахинь, верно? И ты боишься, что Ромео Умбро отнимет у тебя гостиницу, потому что тебе не хватает духа раз навсегда покончить со старыми призраками, так?

Синьор Гаррофоли опустил глаза.

— Я… я… многого не понимаю. Последние полгода, последний месяц… нет, синьор Дрюм, тебе следовало бы раньше приехать сюда. Ты увидел бы совсем другие… — Он не договорил.

— Чего ты не понимаешь? — жестко спросил Фредрик.

— Ничего, синьор, ничего, мне нечего сказать, я уже сам не хозяин в своем доме, пойми, — страдальчески вымолвил бородач.

— Почему ты не пострижешь волосы и бороду? Потому что Андреа желает видеть рядом с собой подобие монаха, приора? И чего, собственно, добиваются Эмпедесийские сестры? Сдается мне, кое-что тебе известно.

— Это безумие, — пробормотал Гаррофоли. — И я не верю в это ни на грош. Есть старое предание, оно сохранилось с давней, непросвещенной поры, будто бы земля Офанеса освящена кровью из тела Иисуса и будто бы однажды ночью именно отсюда по всему свету разнесется песнь, которая возвестит пришествие Господа и повергнет неверных в прах. Что-то в этом роде. Эти монахи занимались всякими темными делами, не имеющими ничего общего с истинным христианством. — Он перевел дух. — А волосы и бороду я постригу сейчас же! Хватит, пора Джианфранко Гаррофоли показать, кто он такой на самом деле! Больше так продолжаться не может.

Он дернул себя за волосы и стремительно вышел из номера.

Фредрик невольно улыбнулся. Интересно, что теперь произойдет.

Спокойно позавтракав, он углубился в учение Пифагора о совершенстве гармонии.

Полчаса спустя где-то в доме поднялся страшный шум. Какая-то женщина истерически визжала, ей отвечал чей-то бас. Фредрик захватил самое необходимое, вышел из номера, запер дверь и спустился в вестибюль.

Шум доносился из комнаты за стойкой. Он услышал женский плач, потом наступила тишина. Фредрик сел в кожаное кресло, созерцая картину, изображающую Деву Марию с кровью Иисуса.