Главным правилом транспортировки тел было никогда не сдаваться. Возможно, это банально, но такой была мантра Криса. Он рассказал мне о двухсоткилограммовом теле, которое находилось на третьем этаже заваленного барахлом дома, кишащего тараканами. В тот день его напарник отказался даже попробовать вывезти труп, аргументируя это тем, что вдвоем они ни за что не справятся. «Тогда я просто перестал его уважать, – сказал Крис. – Ненавижу людей, которые не хотят даже попытаться».

За время наших долгих совместных поездок я многое узнала о Крисе. Например, он был одержим воспоминаниями о том, как в 1970-х годах два года проработал на деспотичного прораба на Гавайях. Открыв «Google Карты», я поняла, что в то время он жил всего в трех кварталах от моих родителей-молодоженов и молодого Барака Обамы. (Я представляла себе, как они все вместе оказывались в одном продуктовом магазине или пересекали улицу по одному пешеходному переходу.)

Через несколько недель после поездки к Адамсам мы с Крисом отправились в красивый дом, расположенный на оживленной улице района Марина в Сан-Франциско. Выходя из машины, мы болтали о Гавайях, погоде или тяжелом характере Майка, как вдруг Крис, хватая резиновые перчатки, сказал: «Знаешь, о чем я думаю, Кэт? Мы похожи на ребят из «Криминального чтива». Они сидят в машине и обсуждают сэндвич, а затем идут и вышибают из кого-то мозги. Мы тоже сидим в машине и болтаем, а потом идем забирать мертвецов».

Искренняя улыбка, пусть даже от сотрудника похоронного агентства, гораздо лучше фальшивого сочувствия.

Дверь нам открыла темноволосая женщина в возрасте около 60 лет. Я широко и искренне ей улыбнулась, поняв к тому моменту, что искренняя улыбка гораздо лучше фальшивого сочувствия.

– Я звонила вам несколько часов назад! – закричала она.

– Мадам, мы ехали из Окленда, а сейчас пробки, – сказал Крис своим успокаивающим тоном.

– Мне плевать, моя мама заслуживает лучшего. Она хотела, чтобы все было достойно. Моя мама была достойной женщиной, а ваше поведение не достойно! – продолжала кричать она.

– Мне очень жаль, мадам. Мы о ней позаботимся, не беспокойтесь, – сказал Крис.

Мы прошли в комнату и увидели там «маму». Когда мы достали простынь, чтобы накрыть ее, женщина бросилась на тело своей матери и начала театрально причитать: «Нет, мама, нет, нет! Ты нужна мне, мама! Не покидай меня!»

Вот так должны выглядеть человеческие эмоции. Здесь было все: смерть, потеря, страдания. Я хотела, чтобы меня это тронуло, но я тронута не была.

– Вина, – прошептал Крис.

– Что? – прошептала я в ответ.

– Вина. Я видел это так много раз. Она не приезжала к ней много лет, а теперь ведет себя так, словно жить не может без матери. Это мерзко, Кэт.

Я знала, что он абсолютно прав.

Когда женщина наконец слезла с тела матери, мы обернули труп простыней и вывезли его из дома. Пока мы толкали каталку по улице, прохожие останавливались и глазели. Люди с собаками и мамы с колясками замедляли шаг. Они смотрели на нас так, словно мы были детективами или коронерами, увозящими тело с места страшного убийства, а не двумя работниками похоронного бюро, везущими труп старушки, тихо умершей в своей постели.

Смерть далеко не всегда была окружена скандалом. Когда в начале XIV века Европу накрыла эпидемия бубонной чумы, трупы по несколько дней лежали прямо на улицах. В итоге их увозили на повозках на городские окраины, где были вырыты огромные ямы для массовых захоронений. Один итальянский хроникер писал о том, как мертвые тела наслаивались друг на друга: тела, немного грязи, затем снова тела и снова немного грязи, «как лазанья, состоящая из слоев теста и сыра».