Люк, как ни странно, не стал с нею спорить, и она, с удовольствием отметив это, дала своим пальцам полную волю, чем они не преминули воспользоваться, пустившись исследовать тело любимого ею мужчины. Горячие струи бурлили и пенились вокруг них, и уже закипало, разливалось по всем жилам желание…

Словно откуда-то издалека Хиллари услышала вздох. Но это не она вздохнула… и не Люк… а значит…

— О, простите. Извините, пожалуйста, — пробормотал Энгус; Клэр безмолвно стояла рядом.

Хиллари готова была провалиться… вернее, утонуть на дне бассейна. Но предпочла ретироваться к себе в номер, предоставив Люку давать… объяснения, извинения и всякое такое прочее, что положено в подобных ситуациях. Она никак не могла считать себя знатоком по части этикета для таких случаев, поскольку еще ни разу fragranto delicto ее не заставали.

— Кажется, ты сказал, этот бассейн только для нас и нам никто не помешает, — напомнила Хиллари Люку, когда тот несколько минут спустя вошел в номер.

— Для нас и Робертсонов. Мне и в голову не могло прийти…

— Знаешь, мне тоже, — созналась Хиллари, озорно посмеиваясь. — Вот уж про кого не подумаешь, что их может это интересовать.

— В отличие от нас, которых ничто другое не интересует, — хохотнул Люк. — Так на чем мы остановились? — И он обнял ее, и поцеловал, и запустил обе руки под се мокрый купальник.

Пока Люк выясняя, на чем они остановились, Хиллари признавалась себе в глубине души — в самой-самой глубине, — что ей мало чувственных наслаждений, которые дает ей Люк… ей нужна любовь. А Люку нег. Она знала, что это так. Но когда, когда же она научится довольствоваться тем, что есть?

Позднее Хиллари лежала рядом со спящим Люком и, уставившись в темноту, в неясные силуэты роскошной меблировки, вспоминала совершенно не похожую на этот великолепный номер комнату в мотеле Лил Абнера с ее обшарпанностью, смешным и дешевым шиком. Трудно было себе представить — и мысль эта даже немного пугала, — что с их пресловутой брачной ночи прошло всего восемь дней. Восемь дней. Восемь ночей. Семь ночей на самом деле, поправила она себя, вспомнив вчерашнюю ночь любви. Как быстро она сдалась! Хиллари вздохнула.

Много ли пользы принес ей в итоге пресловутый параграф, который она включила в брачный контракт? Люк сумел заполучить ее снова. И вовсе она не была невинной жертвой, да и вообще жертвой. Нет, она знала, на что идет. Знала ведь!

Больше всего ее приводило в смятение то, что она продолжала надеяться. Себе же во вред. Ведь, надеясь, что между нею и Люком все сладится, всем сердцем желая этого, она в то же время боялась поверить в благополучный исход, боялась вложить слишком много веры, потому что боль тогда будет совсем уж невыносимой и неизлечимой. Для ее же блага лучше будет, если она окончательно вытравит из себя надежду на то, что Люк рано или поздно, но все-таки скажет ей свое «люблю». Надо трезво оценить будущее, смотреть реальным взглядом на свои ожидания.

Но тут же она ловила себя на неоправданных мечтах, вот как сейчас, когда фантазировала, как он все-таки скажет ей «я люблю тебя». И снова сердилась — на себя за то, что так ничему и не научилась, и на Люка за то, что он причиняет ей ненужные страдания. А выбить из него желанное признание можно разве что под пыткой… Или любовными утехами?

Вот была бы картина!

Хиллари закрыла глаза и вообразила, как, привязав Люка к постели, вымогает у него три слова: «Я люблю тебя». Она привязала бы его шелковыми шарфами. Синими — его любимый цвет.