Я никак не ожидал, что моя тайна будет раскрыта и что вычислят меня так скоро. Я был чрезмерно уверен в себе, и это в итоге привело меня к изгнанию, а также к тому – и это сводит меня с ума, – что мне заказан вход в Райские кущи. Сколько всего приходится терпеть, ведь если я не сдержусь, меня снова отправят в тюрьму… Вот тюрьмы, в которых я сидел: Мансанарес, 4 года; Кан-Брианс, 6 лет; Льейда, 5 лет; и «Перекресток», 7 лет. Пока не настал день, когда меня проинформировали, что выпускают на волю, и даже раньше срока. Оказывается, по каким-то непонятным причинам они должны были освободить меня раньше. Особенно я в этих тонкостях не разобрался, потому что всякий раз, когда адвокаты пытались мне их растолковать, думал о чем-нибудь другом; я знал, что приговорен к пожизненному заключению, и дни считать мне не хотелось.

На волю меня выпустили далеко от дома и сказали, что возвращаться туда нельзя. Чтобы не приближался к поселку даже на сто километров. Но я свободен, а потому собираюсь поступать, как мне заблагорассудится, и наплевал я на них на всех. Сейчас я еду в поезде, впервые за столько лет, и почти не смотрю в окно, потому что занят раздумьями и мысленными записями, по дороге домой, в поселок, в запретный край. Потом наведаюсь туда, куда обещал, а после, клянусь, уеду куда подальше. Чихать я на них хотел. Родных я навещать не собираюсь; никто из них даже видеть меня не желает. Сынок мой, которому сейчас столько же лет, сколько мне было, когда все это произошло, тут же сменил фамилию, зараза, и теперь уже зовется не Руссо, а ведь чего бы лучше можно желать для знакомства с девицами: как минимум можешь сойти за француза, что вовсе не плохо, разве нет? В общем, сынуля так ни разу и не пришел меня навестить. И черт с ним. Наплевать и забыть. Жена как-то раз явилась, и ничего хорошего не вышло. Пришла сообщить, что уезжает в дальние края, и наговорила мне кучу мерзостей; лучше бы вовсе не приходила. Черт с ней. Я и сам знаю, что никого у меня нет.

С малолетками я связываться больше не собираюсь, потому что за это слишком дорого приходится платить. Этого удовольствия я позволить себе не могу. Но хоть какое-то занятие найти себе придется. Учительствовать мне запретили и предложили несколько рабочих мест на разных предприятиях. Я с удовольствием начну работать; естественно, как только закончу неотложные дела. Может быть, пойду в трубочисты: буду много двигаться, возиться в саже, а смыв с себя всю грязь, переоденусь и, чистенький, сяду читать, и ни звонков тебе, ни воя сирен, ни криков, ты что, гнида, оглох, сука, всех этих граждан в форме. В глубине души я знаю, что на самом деле я нисколько не жесток. Я бы даже сказал, в своем роде я человек мирный; вся эта история с малолетками не имеет к этому отношения, и никакая это не болезнь: от малолеток тащатся все, и никого за это в тюрьму не сажают. Я признаю, что убивал пять раз, но насилие мне неприятно: меня довели до этого крики, обстоятельства… Жена моя не пожелала этого понять, поэтому и плюнула мне в лицо. Да-да, явилась ко мне в тюрьму и плюнула мне в лицо. Не буквально: плевок остался на стекле в помещении для свиданий в следственном изоляторе, где я отбывал предварительное заключение в ожидании суда. То есть еще до вынесения окончательного приговора о том, виновен я или нет. И уже давай плеваться! Даже на треклятые заседания паскудного суда она ни разу не явилась. Потом мы развелись, да и какой смысл жить с такой женщиной. Кстати, я даже не знаю, где она живет. В общем, все свалилось как снег на голову. Меня задержали в парке аттракционов, где я не смог сдержаться и начал лапать малолетку в комнате страха, где крики смешивались с визгом других малолеток, которые дорого бы дали за то, чтобы и их кто-нибудь пощупал и как следует напугал. Некто, я так и не понял кто, но, видимо, один из актеров, нанятых для того, чтобы наводить страх на посетителей, оглушил меня стулом и оставил лежать в темноте без сознания.