Но если сопротивление насилию считается противозаконным, если, защищая свою жизнь и честь своей матери, спасая от огня снопы золотой пшеницы, взращенные твоими руками, ты совершаешь преступление, то, стало быть, и сама жизнь твоя преступление, и дыхание твое, и биение сердца преступны!

Рагху Рао не мог найти в своих действиях ничего преступного. Нет, ему нечего стыдиться, за ним нет никакой вины. Он перевернул последнюю страницу повести своей жизни и приготовился к встрече со смертью. Он сможет смело взглянуть ей в лицо.

Дверь камеры приоткрылась, и в узком просвете Рагху Рао увидел отца, его худое, изборожденное морщинами лицо. Из-за плеча Вирайи выглянула голова старика надзирателя, в руках он держал фонарь. Глаза Вирайи были влажными от слез. Он робко шагнул к сыну и в нерешительности остановился.

Рагху Рао кивком приветствовал отца и негромко сказал:

— Садись, бапу.

Старик сел на пол, рядом с сыном.

Губы у Вирайи дрожали, голова тряслась, пальцы судорожно сжимались и разжимались. Многое, очень многое хотел он сказать сыну и не мог произнести ни слова. Рагху Рао видел, как тяжело отцу, и сердце его переполнилось жалостью. Усилием воли он сдержал свои чувства.

— Ну, как дела в деревне?

— Теперь там почти никого не осталось, сынок. Молодежь арестовали, а те, кто уцелел, прячутся в лесу. Солдаты и полицейские рыщут по всей округе, вылавливают беглецов. И когда ночью в лесу стреляют, старуха Пунамма говорит: «Ну вот, еще одного убили», а сама хохочет.

— Ты это о матушке Пунамме?

— Да. Она ведь сошла с ума…

— А что Джаганнатх Редди? — помолчав, спросил Рагху Рао.

— Заминдар носа не кажет из усадьбы! Сидит там под охраной солдат и полиции. Во всех концах деревни расставили сторожевые посты… Ватти даже в соседнюю деревню нельзя пройти спокойно — на заставе непременно обыщут…

Они снова помолчали. Потом Вирайя тихо заговорил, и губы у него при этом задрожали еще сильнее:

— У нас в деревне слух прошел, что тебе отказали в помиловании…

— Это верно.

— Дхоби Рангду говорит, будто слышал от самого Джаганнатха Редди, что, если ты покаешься, попросишь прощения, заминдар выхлопочет тебе помилование…

— Покаяться? В чем? — гневно спросил Рагху Рао.

— Я-то ведь ничего не говорю. Это Рангду передавал…

— А ты как считаешь, бапу? — уже спокойнее спросил Рагху Рао.

Медленно, запинаясь, Вирайя произнес:

— Иногда мне кажется… все, что ты сделал, — правильно. А иногда я думаю о том, что ты у меня один-единственный…

Вирайя понурил голову.

Рагху Рао положил руку на плечо отца.

— Бапу! Ты учил меня ненависти. Неужели сегодня ты пришел затем, чтобы отнять ее у меня?

— Нет! — вырвалось у Вирайи. — Но, сын мой, я ведь темный, неграмотный. Вот думаю, думаю и никак не могу понять, за что лишают меня единственного сына? И очень уж мрачной и темной кажется ночь, когда слышишь выстрелы в лесу!

Рагху Рао крепко обнял отца. Он говорил тихо, но то, что он говорил, имело глубокий смысл:

— Бапу! Помнишь, когда мы были с тобой на ярмарке, я остановился у лавки Рамайи Сетти и дотронулся до шелковой ткани? Рамайя Сетти обругал нас, и ты оттащил меня от прилавка. Неужели ты не догадался тогда, чего жаждет сердце твоего сына? Он мечтал о шелковой рубашке, такой, как у сына заминдара — Пратаба Редди.