– Но если ты знал, почему не сказал мне?

– По-моему, я говорил.

– Нет. Ты говорил, что адвокат питает чувства к дочери одного из своих коллег, но о помолвке не сообщил.

– Приношу свои извинения. Наверное, не счел это важным. Но у тебя явно противоположное мнение – почему?

– Сам подумай. Габриель еще со школьной скамьи приняла на себя после смерти матери управление отцовским хозяйством. Почти тринадцать лет она была госпожой и в городском доме Теннисонов на террасе Адельфи, и в их небольшом поместье в Кенте. Можешь себе представить, чтобы женщина, подобная Габриель, покорно уступила восемнадцатилетней невестке бразды правления в двух домах, которые долгие годы считала своими, и затем мирно жила бы с молодоженами на птичьих правах?

Себастьян медленно потянул свое бренди.

– Если честно, я никогда не задумывался над тем, как брак Теннисона повлияет на его домашний уклад.

Выражение лица Геро так явственно говорило «Ох уж эти мужчины», что он чуть не расхохотался.  

– Ну, так растолкуй мне, что я упустил, отнесшись к данному факту столь… э-э… по-мужски.

Жена стянула длинные перчатки и бросила их на стул рядом с накидкой.

– Видишь ли, дело в том, что будь Габриель без гроша, ей не оставалось бы выбора, кроме как и дальше жить с братом и его молоденькой женой. Но моя подруга не была нищей: отец завещал ей отдельные средства, может, не слишком значительные,  однако достаточные для безбедного существования одной или…

– Или с любимым мужчиной, – подхватил Девлин, у которого уже пропала охота смеяться. – При таких обстоятельствах не понимаю, почему Арсено останавливали опасения уподобиться охотникам за приданым.

Геро подошла к столу, на котором оставила книгу с сочинениями поэтов-кавалеров.

– Я все думала о том стихотворении Роберта Геррика, которое лейтенант дал Габриель. Он переписал для нее последние три строфы. Но, по-моему, важными могут оказаться как раз первые три. – Она пролистала страницы. – Вот послушай:

Велишь мне жить – я буду жить

Как протестант простой;

Велишь любить – из сердца нить

Соединит с тобой.

Любовь – то море, то причал,

То буря, то покой…

Любовь, которой мир не знал,

Я разделю с тобой.

Прикажешь сердцу не стучать –

Его прервётся бой…

Себастьян продекламировал последние строки по памяти вместе с женой – сплетаясь взглядами, гармонично соединяя свой тенор с ее контральто.

– Велишь в разлуке тосковать – всем сердцем я с тобой. Черт подери, – протянул он, допил бренди и с громким стуком поставил стакан. 

ГЛАВА 37

Арсено квартировал в мрачной, узкой улочке недалеко от церкви Святого Клемента. Этот некогда презентабельный район уже давно потихоньку сползал в нищету, хотя и не превратился пока в трущобы. Когда Себастьян остановился на тротуаре, окидывая  взглядом пыльные окна и обсыпавшийся фасад старого дома, от тени соседней арки отделилась далеко не первой молодости потрепанная женщина с изможденным, западающим в память лицом и зазывно присвистнула.

Отрицательно мотнув головой, виконт толкнул входную дверь.

В доме было жарко, в спертом воздухе стоял дух вареной капусты, сухой гнили и слабая, но неизбывная вонь неубранных нечистот. Девлин поднимался по истертым темным ступенькам на чердак, пытаясь представить в этом окружении деликатного и образованного французского лейтенанта. Из-за одной двери доносились хриплые, сердитые мужские крики и тихие женские всхлипывания, за другой не умолкал жалобный плач младенца. Кто-то терпеливо добывал из скрипки грустную мелодию, и ее сладостно-печальные звуки причудливо смешивались с ором спаривающихся в глухом переулке кошек.