Ощутив, как загораются щеки, Геро отвела глаза.

– Откуда ты узнал о ссоре Габриель и Чайлда из-за креста?

–  Мне сообщил лейтенант Арсено.

– Арсено? Любопытно. – Виконтесса вытащила найденный листок и протянула его мужу: – Вот что я нашла в бумагах Габриель.

– Велишь заплакать – я навзрыд заплачу… – прочел вслух Девлин и поднял взгляд: – Тебе известно, что это за стихи? 

– Нет. Но очень знакомые, правда? По-моему, написаны кем-то из поэтов-кавалеров. – Закрыв томик поэзии, Геро отложила книгу в сторону. – Только мне пока не удалось их найти.

– Это последние три строфы стихотворения Роберта Геррика «Антее, завладевшей им безраздельно».

– Ты знаешь его? – округлились глаза жены.

– Удивлена? – улыбнулся Себастьян. – А ты воображала, будто я провожу все свое время, гоняя на псовой охоте, хлеща бренди и стараясь отвесить тумака Джентльмену Джексону?

Геро ощутила, как губы растягиваются в ответной улыбке:

– Вроде того.

– Ха. – Поднявшись с кресла, виконт сличил размашистые строки на листочке с округлыми, каллиграфическими буквами в записной книжке Габриель Теннисон. – Не похоже на почерк твоей подруги.

– Это не ее почерк.

–  И ты знаешь, чей? – покосился муж.

Она вытащила из стопки еще одну тетрадку:

– Вот. Взгляни на перевод «Леди Шалотт», над которым трудилась Габриель, и ты убедишься, что почерк на листочке совпадает с тем, которым сделаны исправления и примечания на полях ее работы. Мне кажется,  это стихотворение ей дал Филипп Арсено. 

Себастьян всмотрелся в пометки, и его губы тесно сжались.

– Думаешь, чувства лейтенанта к Габриель были сильнее, нежели он убеждал тебя?

– Ты – жизнь моя, любовь моя…– процитировал Девлин, откладывая в сторону перевод. – Очень похоже на то, не правда ли?  Более того, я думаю, что мисс Теннисон тоже была влюблена.

– Почему ты так уверен? – тряхнула головой Геро.

Себастьян опустил глаза на оставшийся в руке измятый листочек:

– Потому что она сохранила стихи.

На лужайке в Мэрилебон-Парк-Филдз на северной окраине города Филипп Арсено вместе со своим лохматым дворнягой смотрел матч по крикету, когда Девлин подошел и остановился рядом.

Теплое солнце золотило зеленую траву на окрестных холмах. Слышалось мычание коров, над обрамляющими поляну дубами лениво кружил ястреб. Бэтсмен заработал пробежкой очко, и  по толпе зрителей прокатился одобрительный шумок.

– Приохотились к крикету? – поинтересовался Себастьян. – Вы, должно быть, один из очень немногих французов, которым пришлась по душе английская игра.

Лейтенант приглушенно хмыкнул: 

– Большинство моих соотечественников считают ее непостижимой, но мне нравится.

– Судя по всему, творчество наших поэтов-кавалеров тоже вам по сердцу.

– Pardon?

– Любовь – то море, то причал, то буря, то покой… Любовь, которой мир не знал, я разделю с тобой, – негромко процитировал Девлин, пока боулер бросал мяч в сторону бэтсмена. 

– Прекрасные поэтические строки, – отозвался Арсено, чье внимание, казалось, было полностью поглощено игрой. –  Я должен был узнать их?

– Они из стихотворения Роберта Геррика.

– Незасчитанный мяч, – объявил судья.

Августовское солнце безжалостно припекало открытое пространство, наполняя воздух запахом пыли и нагретой травы. Арсено стоял  неподвижно, с окаменевшим лицом, не отрывая взгляда от полевых игроков.