Но сил хватило шагов на девять, дальше непослушные ноги завязались в узел, Даг неудачно рухнул на косогоре и покатился куда-то по острым корням. Его падение остановила другая ель, крайне удачно выросшая прямо на пути. Во рту стало кисло. Даг выплюнул на ладонь последний молочный зуб. Собственно, этот зуб все равно давно должен был выпасть, но упрямо цеплялся за свое место.

— Клянусь молотом Тора, — прохрипел мальчишка, отплевываясь от хвои и сосулек. — Я ее убью. Я их всех убью!

Хотя более благоразумной частью сознания понимал, что убить никого не получится, потому что первым, кто рассердится, будет отец. Что ни говори, а Олав Северянин заключил честную сделку, и к сбежавшему из обучения сыну будут относиться как к презренному запечнику.

Он вставал и падал, и снова вставал, сбивая в кровь колени и больно закусывая губы. В одном Даг совершенно не сомневался — это в выбранном направлении.

Луна повисла голодным ртом над кривым горизонтом, когда Даг вышел к жилищу вельвы. У входа в избушку стоял чум, а у чума — человек, вырезанный из березы. Северянина уже познакомили с громовиком Юмалой. Бог был довольно топорно выдолблен из березового ствола, перевернутого «вверх ногами». Поэтому голову создавали из корней, и она получилась не слишком-то человеческая. В правой руке громовик цепко сжимал молот, между корявых его ушей торчал обломок кремня.

Даг сердито пнул уродца кулаком. Парню хотелось рычать и кататься по земле.

— Это же Юмала! — каркнула из избы Юкса. — Как можно так непочтительно трогать самого громовика? Ты разве не боишься, что он обратит тебя в пепел?

Даг не слишком разобрал ее невнятную речь, язык финки все же сильно отличался от того, на котором говорили в семье Олава Северянина. Но одно он понял точно — березового человека почему-то надо бояться.

— Я никого не боюсь, — прорычал Даг.

Юкса покачала головой. Было непонятно, сердится она или одобряет столь дерзкие речи.

— Громовик может сжечь любого, — тихо пояснила она. — Много лет назад он сжег мою сестру за то, что она не боялась и одна вышла ночью в поле. Когда громовик Юмала ночами гуляет, в лесу еще можно ходить, но поля — в его власти.

— Мой дядя Свейн очень храбрый, — подумав, ответил Даг. — Мой дядя Свейн говорит, что умрут все. Поэтому нет причины быть трусом.

— Ой, мальчик, хорошо, — сзади неслышно подкралась Пиркке. — Я за ним шла, слышишь, Нелюба? В глухом овраге его оставила, безногого, и след надежно замела. Ой, жалко мне было глядеть, как он мучился, ой, жалко. Однако сильный нойда будет. Не ошибся Укко! Я утром уеду, слышишь, Юкса? Уеду к священным камням, саамам пора готовить весенние костры. И мне пора. Ты будешь мальчика учить. И ты, Нелюба. Все ему расскажешь, чему я тебя учила.

— Так ты следила за мной? — обиделся Даг.

— Ой, конечно следила, — хитро улыбнулась вельва. — А вдруг сам бы не дошел? А вдруг медведь? Выпей молока, я подоила серую мару. Теплое молоко, вкусное.

Вся злость Дага куда-то улетучилась. Ноги сильно болели, но не так, как в начале пути. А еще зверски хотелось жареного мяса и завалиться спать в тепле.

— А где тот зуб, что выплюнул? — строго спросила Пиркке, когда Даг проглотил половину куропатки. — Пауку отдай все зубы, что у тебя выпали. Это его жертва, паучья.

— Зуб? Пауку?!

— А кому же? Все ранние зубы — его добыча. Не дашь — пожалуется на тебя лесовику.

Даг печально вздохнул: расставаться с выпавшим молочным зубом совсем не хотелось.