Мы продолжали идти. Каждые несколько шагов Леор дергался, сжимая пальцы и скрежеща зубами. Я постоянно слышал, как он что-то шепчет в вокс.

— Это все кристаллы, — произнес он, заметив мой взгляд. Его зубы снова сжались, взвизгнув, словно фарфор. — Я потому их и бил. От них Гвозди кусаются.

Его окружал ореол боли. Она венчала его незримой короной, и нерожденные демоны, слишком слабые, чтобы обрести форму, гладили его доспех на ходу.

«Еще», — умоляли они, отчаянно желая поддержки — топлива, которое позволило бы им обрести жизнь.

Я сомневался, что большинство Нерожденных вообще замечали присутствие Телемахона. После того как я начисто лишил его нервы и мозг чувствительности, он не испытывал практически никаких эмоций. После переделки я много раз видел его глазами Гиры. Пламя его души было слабым и почти неощутимым, пока он находился вдали от меня. Он без дела стоял посреди комнаты, почти так же неподвижно, как рубрикаторы, дыша в такт тем мыслям, что еще оставались в его голове. Чувства возвращались к Телемахону лишь тогда, когда он оказывался неподалеку от меня. Этот соблазн обеспечивал его верность. Я был ему ненавистен в той же мере, что и необходим.

В холодных залах «Духа мщения» время текло странным образом. Согласно показаниям моего ретинального дисплея, секунды ползли чудовищно медленно, а Леор сообщил, что показания его хронометра меняются в обратную сторону. Не раз я замечал, что на краю обзора движутся кристаллические призраки мертвого экипажа. Не все из них были людьми — здесь встречалось и множество воинов Легионес Астартес, возродившихся в виде эха на борту флагмана, где они погибли. Из стен, потолков, пола тянулись Кустодии в изысканно отделанных доспехах и покрытые боевыми шрамами Имперские Кулаки… Все они беззвучно пели погребальные гимны об огне и ярости. Некоторые были вооружены боевыми алебардами, иные держали абордажные щиты, но большинство сжимали болтеры в руках, которым уже не суждено было вновь выстрелить из оружия.

Один из них — статуя увенчанного шлемом легионера Имперских Кулаков из серого стекла — разбился на зазубренные осколки при моем приближении. При этом мои виски кольнула гудящая боль, но я услышал, как Леор позади облегченно заворчал. Его черепные имплантаты жестоко вгрызались в плоть мозга, пока мы приближались к стеклянному призраку, и успокоились, когда тот распался.

Думая о «Духе мщения» сейчас, я вспоминаю, во что мы его превратили, столько тысячелетий обитая на борту и направляя корабль в бой. Он был совершенно иным в ту ночь, когда мы втроем впервые ступили в его обесточенные покои. Даже при отключенных системах и полностью лишенном жизни машинном духе назойливая темнота была не пустой, а гнетущей. Легенды гласили, будто корабль был брошен, но он казался затаившимся, выжидающим. Не пустым, не безлюдным.

Не могу сказать вам, как долго мы шли в этом густом мраке. Час. Три. Десять. Там, в ту ночь, время ничего не значило. Помню, что мы проходили через энергетическое горнило, камеру с неработающими запасными генераторами, которые пялились на нас из тени со злобой дремлющих горгулий. Именно на другом краю того помещения, когда мы вновь вошли в лабиринт коридоров, на краю моего ретинального дисплея взметнулась и опала синусоидальная линия, отслеживающая новый звук. Шаги, тяжеловесные и неторопливые. Керамит по костяному полу.

— Хайон, — предостерегающе произнес Леор, вскинув руку, чтобы мы остановились.

— Я слышу.

Целеуказатель тут же навелся на новоприбывшего, вышедшего из-за поворота на перекрестке перед нами. На нем была потрепанная и выцветшая броня, фрагменты которой были сняты с воинов всех Девяти легионов, а длинные, неопрятные и спутанные волосы свисали на лицо, наполовину скрывая его черты.