– Когда у меня в группе первого бойца убило, я целый день жрать не мог, всё думал об одном и том же – если бы, да кабы, и где дал маху… Изводил себя нещадно, наче загнавший конягу биндюжник. Проще говоря, думал не то, шо треба, отвлекался от дела. Результат не заставил себя ждать – ещё один прохлоп и потеря сразу троих.

Герман посмотрел на Фитиля.

«Сколько ему лет? Двадцать три? Двадцать четыре? В сущности, ведь совсем мальчик ещё, но мудрости – на двоих старцев с лихвой. Война, вот что его сделало таким. На войне другой счёт времени. На войне люди быстрее проживают жизнь».

– Свяжитесь со штабом и доложите нашу ситуацию, – сказал Герман ровно. – Спросите, что делать с пленными.

– Есть, товарищ профессор! – без особой радости ответил одессит.

Дальше оказалось, что Гиви Газделиани вместе с Розой не улетел. Это событие прошло мимо внимания Германа, занятого своими переживаниями. Почему Гиви остался, понять не составляло труда – после общения с товарищем Никольским, у лётчика наверняка возникли опасения, что его безоружных земляков просто расстреляют, вот он и поддался импульсу.

Пока ждали ответа от руководства, импульсивный грузин весь извёлся: ходил кругами вокруг радиста Семечки, что-то ободряюще кричал пленным, курил одну за другой папиросы, и даже снимал нервное напряжение пением.

Впрочем, это пение быстро пресёк Фитисов, поскольку оно мешало сосредоточиться на работе – старший лейтенант уточнял у грузин дислокацию вражеских частей и сверял полученную информацию с картой, добытой ночью в немецком штабе.

– Плохой ты человек! – сказал в ответ Гиви, но петь прекратил.

Наконец задремавший с надетыми наушниками Семечка подхватился и начал быстро писать в радиоблокноте.

Указание центра гласило: группе Крыжановского продолжить выполнение задания, а грузинскому подразделению надлежало с боем прорвать линию фронта и соединиться с частями 62 армии. Успешное выполнение этого приказа обещали засчитать как искупление вины перед Родиной.

– Ну что, пернатый, принимай командование пехотной ротой, – Фитисов покровительственно похлопал Газделиани по плечу. – А это тебе от меня лично подарок.

С явным сожалением он протянул новоиспечённому ротному свою волшебную карту.

– А ты как же? – недоверчиво спросил Гиви. Он явно не ожидал от колючего одессита столь широкого жеста.

– Я эти ноты наизусть помню, – зевнул Фитиль. – А для страховки ещё на свою командирскую карту всё перенёс. Так шо сыграю в лучшем виде. Ты вот шо, прикажи этой банде подобрать фрицевские значки. Нарвётесь на немцев, так, с понтом, вы – свои. Пока те прикинут хрен к носу, вы их уже почикаете без лишнего шухера. Прорываться настоятельно рекомендую вот в этом месте.

Разведчик сделал на карте отметину ногтем.

– Понял, дорогой, так и поступлю, как ты сказал, – ухмыльнулся Гиви. – Дай, я тебя обниму на прощание, Сашка, клянусь, ты – настоящий друг!

– А ты – настоящий грузин, – не остался в долгу Фитиль. – То смотрел так, наче зарезать готов, а теперь в дружбе клянёшься. Короче, у тебя семь пятниц на неделе…

– А как же иначе, – развёл руками Гиви. – Кто грузину плохо делает, того грузин всем сердцем ненавидит, а кто хорошо делает, тому грузин – брат и отец! Такой у нас характер!

Когда «братья и отцы» нестройной массой упылили по дороге, Никольский процедил сквозь зубы:

– Ни одному слову не верю! Врут всё, сволочи! Ну, ничего, парни из Особого их быстро к ногтю прижмут, если конечно эти отщепенцы доживут до допроса.

Артюхов перевёл разговор на другое:

– Ну что, товарищи, сядем, помянем наших павших?

Выпили только раз, да и поели неплотно – ни к чему это, весь день предстояло провести в пути.