Впрочем, уход группы задержал нагрянувший батальонный комиссар, который долго тряс Герману руку и рассыпался в благодарностях за «спасение простого русского солдата».

Когда комиссар отбыл восвояси, на профессора набросился Никольский.

– Как же вы могли, Герман Иванович?! – вскричал он нервно, а потом затараторил так, что не остановишь. – Степенный человек, руководитель, вся операция на вас… Да если бы вас убили, мне самому – хоть стреляйся… А всё ради кого?! Ради врага! Да будет известно, что этот Кулебяко – махровый троцкист и английский шпион, его в сороковом разоблачили. Везучий, сукин сын, оказался – если бы в тридцать седьмом, то к стенке поставили, а так – всего двадцать пят лет дали. Только этот везунчик и лагерей, как следует, не попробовал – в конце сорок первого среди зеков призыв был, так он добровольно в штрафбат пошёл. Там ему в очередной раз повезло – почти сразу ранило, искупил вину кровью, как говорится. Направили мерзавца сюда, в сорок вторую бригаду, и опять ему везение – комиссар к себе взял, мол, раз Кулебяко – политически неблагонадёжный, то нуждается в индивидуальном политвоспитании. А мерзавец нашёл к комиссарову сердцу подход – и художник он, и киномеханик, и на машинке печатной может. Вот комиссар и растаял… А теперь ему ещё и благодаря вам везение вышло…

…Примерно через четверть часа Крыжановский уже полз по-пластунски, таща на спине тяжёленный рюкзак, и борясь с позывами к чиху от моментально набившейся в нос дорожной пыли. Впереди мелькали стоптанные подошвы сапог бойца Чугунекова, а позади тихо чертыхался Артюхов. Фитиль урезонивал археолога со всей доступной его натуре ласковостью:

– Я вас умоляю, дорогой товарищ, зачем так высоко отклячен ваш зад, и зачем в звуках вашего голоса столько экспрессии? Ритенуто! Пианиссимо! Берите пример с нашего индийского следопыта… Я уже не говорю за такого героя, как Динэр Никольский… Но ша, тихо!

Они замерли, и некоторое время лежали, слушая темноту, потом продолжили земной путь – теперь, само собой, молча. К радости Артюхова, слишком долго пахать брюхом землю не пришлось – из ночи вынырнула разрушенная стена, и разведчики один за другим проникли в пролом, ведущий внутрь здания. Сразу же, без дополнительных команд Суслин, Нестеров и Семечка осмотрели руины: в них не оказалось ни души. Тотчас Чугунеков со Слюсаром бросились на второй этаж. Фитиль тихо сказал:

– Дальше самый цимес – у немцев должны быть выставлены наблюдатели, а може, и того лучше – снайперы, так это самое любимое блюдо нашего Ивана-Абрама, он их всей своей подвздошной интуицией чует, и как только обнаруживает, так сразу же даёт целеуказание Тюльке. А дальше уже – дело техники... Белочка, красавица, воротник мне нравится…

– Как же он в такой темноте видит, этот ваш Иван-Абрам? – недоверчиво пробурчал Артюхов. – Ясновидящий, что ли? Вольф этот самый…?

– А-а, так я ж недоговорил, какое именно место в моём маленьком оркестре занимает красноармеец Иван-Абрам, – воодушевился Фитиль. – А Иван-Абрам, между прочим, играет у нас весьма заметную роль. Скрипка-пикколо! Это же совсем другая высота обечаек, это же особенная амплитуда смычка, это же совершенно хрупкий колорит и, наконец, это же самые тонкие струны…

– Что ты несёшь, что несёшь, – закатив глаза, молвил Никольский. – Как всегда, в своём репертуаре…

– Эх, Динэр, в том и кроется причина наших с тобой разногласий, что ты совсем не понимаешь музыки, – сокрушённо хлопнул длинными ресницами Фитиль. – Придётся-таки дать менее утончённое, но зато более понятное для некоторых пояснение: дело в том, что Иван-Абрам – самый большой трус на всей этой маленькой войне.