Еще картинка: я лежу на кровати, и чувствую, как чья-то рука меня обтирает, касаясь кожи влажным горячим полотенцем. Маша? Это Маша?! Но Маша мертва, как она может меня обтирать! Но я не могу рассмотреть лицо обтирающего — в глазах туман, меня тошнит, и я пытаюсь выдавить из себя содержимое желудка. Только выдавливать нечего — он пуст. Только горькая, едкая желчь, да вода, которую кто-то время от времени вливает мне в глотку. Я не хочу глотать, захлебываюсь, меня рвет, но вода снова и снова безжалостно вливается в мой рот. А может не вода, может какое-то снадобье. Но кто его может мне давать?

Ощущение — рядом со мной кто-то лежит. Кто-то теплый, упругий… Маша?! Да черт подери — она мертва, мертва! Нельзя выжить, если ржавая труба пробила тебе сердце!

И я снова впадаю в состояние безвременья.

Очнулся на четвертый день, к полудню — слабый, как ребенок. Очнулся, и некоторое время не мог понять — какой сейчас день, какое время суток. В комнате было сумрачно из-за закрытых занавесок, телевизор не работал, чему я очень даже удивился — я ведь оставлял его включенным из-за Охрима и бесов, они можно сказать телевизионные наркоманы, не могут без зомбиящика и часу прожить!

А самое главное — на кухне кто-то гремел посудой! Кто?!

Медленно спустил ноги с кровати, медленно поднялся и сел, преодолевая головокружение. Чертовщина какая-то — почему мои персональные бесы меня не вылечили?! Что это вообще такое было? Сколько я пролежал в отключке?! Ночь? И кто это посмел хозяйничать в моем доме?!

Поднимаюсь на ноги и бреду в кухню. У дверного косяка задерживаюсь и осторожно (сам не знаю почему) выглядываю из-за угла. Женщина. Небольшая, стройная, в сарафане выше колен. Лица не видно — только обнаженные, тронутые загаром плечи, крепкие, но не толстые ноги…попка, обтянутая тканью — аккуратная…аппетитная. Женщина что-то напевает, протирая посуду, вилки-ложки, рядом на столе стоит тазик с мыльной водой. Да кто это может быть?!

— Привет! — говорю я, женщина вздрагивает, взвизгивает и роняет загромыхавшую по столу ложку:

— Ай!

Оборачивается…

— Здрасте! — Варвара шумно выдыхает — Как вы меня напугали! Я чуть…

Она громко хохочет, и ее милое личико, не тронутое косметикой, делается очень красивым. Улыбка вообще украшает женщин — некрасивую делает милой, милую — красавицей. Редкая женщина улыбаясь не делается милее, чем она есть. Это надо быть совсем мерзкой, уродливой душой и телесно стервой, чтобы улыбка не сделала тебя душевней и красивее. Здесь — точно не тот случай, я даже залюбовался, насколько эта женщина мила! Мила, а еще…она какая-то…домашняя, что ли? Уютная. Ее место рядом с мужем, на кухне, при свете теплой лампы, с чаем и пирожными.

— А что вы здесь делаете? — интересуюсь осторожно, помня, кто ее муж и где он сейчас. И правда — как она сюда попала, и самое главное — с какой стати? Я ведь ее не звал.

— Посуду мою — зарумянилась Варвара — Вот, дома у вас прибралась, полы помыла, стены, мебель перемыла. Посуду домываю — все было грязное, пыльное. У вас-то времени нет этим заниматься, вот я и помогла.

— А как сюда попали? — не отставал я.

— Через дверь — пожимает красивыми плечами женщина. Или девушка? Женщиной ее сейчас назвать язык не повернется — она выглядит как выпускница школы, молоденькая и красивая. Такая красивая, что аж дух захватывает! В последний раз, когда я ее видел, она была лет на десять старше. Может потому, что фингал под глазом еще никого не молодил? Или потому, что неприятности никого еще сделали молодым и красивым? Хотя и тогда она была настолько красива, что я невольно обратил на это внимание.