— Все это как-то ненормально, — заметила однажды вечером Элиза.

Свечу уже погасили, и они с Элис лежали в темноте. Из углов спальни доносились тихое посапывание миссис Эллингем и мощный храп Рут. Элиза уже давно прекратила смеяться над фокусами, которые вытворяли лорд Хьюго и его жена. Да и всех остальных дам приводили в смятение странности, которые наметились в их отношениях.

— Ты слышала, как она орала сегодня вечером? — продолжала Элиза. — Лично я считаю, что ее кто-то околдовал. Разве может нормальная женщина так унижаться перед мужчиной? Она же позволяет ему делать с собой все, что угодно.

— Замолчи, — прервала ее Элис. — Она всегда была такой. Зато сегодня она выспится и утром встанет в хорошем настроении. Скоро она забеременеет.

— А потом ощенится, — сонно хихикнула Элиза. — Но все равно, Элис, это ненормально. Я сама видела у нее синяки, он хлестал ее ремнем. А когда я указала ей на это, она только улыбнулась… — Элиза помолчала. — И улыбка такая противная. Будто чем-то гордится. Было бы чем.

Элис не ответила, и скоро Элиза, раскинувшись на всю кровать и стеснив ее, уже ровно дышала во сне. Лежа в темноте без сна около часу, Элис наблюдала, как по потолку едва заметно скользит лунный луч, и слушала похрапывание приятельниц. Потом потихоньку выбралась из постели, вышла в галерею и подбросила в камин пару поленьев и несколько сосновых веточек. По ним сразу побежали маленькие язычки пламени; густой смолистый запах поплыл по комнате. Элис с удовольствием вдохнула, уселась на теплую овечью шкуру и стала смотреть на огонь.

Замок был окутан непроницаемым зимним мраком и погружен в глухое молчание ночи. Элис казалось, что только она одна не спит, возможно, единственная во всем мире. Языки пламени плясали, образуя то башни сказочных замков, то загадочные пещеры. Вглядываясь в эти алые фигуры, Элис рисовала в воображении прихотливые картины. Приятный аромат горящих сосновых веток напомнил ей о матушке Хильдебранде, о ее тихом кабинете с камином, где всегда горел небольшой огонь из сосновых шишек. Элис любила сидеть у ног аббатисы, опершись спиной о ее колени, и читать вслух; порой матушка Хильдебранда мягко опускала ей на голову руку, наклонялась, чтобы объяснить незнакомое слово, или сдержанно посмеивалась, когда Элис произносила что-нибудь неправильно.

— Умная девочка, — негромко говорила она. — Умненькая-разумненькая, доченька моя Анна.

Элис подтянула рукав ночной рубашки и вытерла глаза.

— Не буду больше думать о ней, — раздался в тишине ее голос. — Я не должна о ней думать, пора прекратить это. Теперь я живу без нее. Она никогда не вернется.

И она переключилась на мысли о Море, о холодной маленькой хижине на краю пустоши. Лачугу ее, должно быть, засыпало снегом по самую крышу. Элис сморщилась, вспомнив морозные, мрачные зимние дни и долгие ночи, нескончаемую и неблагодарную работу, когда она откапывала в снегу дорожку к выгребной яме, выносила замерзшими руками постоянно выплескивающуюся бадейку с мочой и экскрементами, а потом устало тащилась обратно.

— Что бы я ни делала, — прошептала Элис, — какую бы цену ни платила, это лучше, чем такая жизнь. И матушка Хильдебранда знала это. Она бы меня поняла. Она бы поняла, что я, хоть и глубоко погрязла в грехе, но… она бы поняла…

Девушка замолчала. Ей было ясно, что аббатиса никогда бы не стала сетовать на трудности, оправдывая человека, который совершает один грех за другим, пока не доберется до самих дверей ада.

— Не стану больше думать о ней, — грустно пообещала себе Элис.

Она еще посидела, пытаясь отбросить воспоминания как можно дальше. Ей выпало нелегкое детство в маленькой хижине на болотах, а потом она наконец-то попала туда, где тепло и сытно, где ее любили, но это длилось недолго.