— Не ложилась с дьяволом, а также ни с одним из слуг его или животных его.

— Не ложилась с дьяволом, а также ни с одним из слуг его или животных его.

Ужас сжимал Элис горло, во рту пересохло. Она облизала губы, но и язык был сух.

— Не кормила дьявола грудью, а также слуг его и животных его.

— Не кормила дьявола грудью, а также слуг его и животных его, — повторяла Элис.

— Не изготовляла фигур из воска, не занималась колдовством. Не призывала духов мертвых, ни колдунов и колдуний, ни волшебников, магов и нечистой силы.

— Не изготовляла фигур из воска, не занималась колдовством. Не призывала духов мертвых, ни колдунов и колдуний, ни волшебников, магов и нечистой силы.

Голос Элис слегка колебался, но она взяла себя в руки.

В абсолютной тишине маленькой комнатки она слышала, как гулко бьется ее сердце, ей казалось, что все это слышат и понимают: она смертельно напугана. Восковые куклы стояли перед глазами так отчетливо, что девушка была почти уверена: каждый, кто заглянет ей в глаза, тоже увидит их. Кончик пальца, которым она чертила пентаграмму, дрожал и горел. И под ногтем остались крохотные частицы муки.

— И в доказательство чистоты моей, не запятнанной этими дьявольскими навыками… — проговорил священник.

— И в доказательство чистоты моей, не запятнанной этими дьявольскими навыками…

Элис хотела прокашляться, но горло сжало, словно обручем.

— …я беру освященный хлеб этот, тело Господа нашего Иисуса Христа… — продолжал отец Стефан.

Девушка посмотрела на него, охваченная ужасом.

— Повторяй же, — поторопил священник, глаза его сузились, словно от внезапного подозрения.

— …я беру освященный хлеб этот, тело Господа нашего Иисуса Христа… — отозвалась Элис.

У нее не было больше сил держаться, голос прерывался от страха. Ноздри леди Кэтрин хищно раздувались, словно она чуяла этот страх.

Священник взял серебряный поднос и сдернул с него полотняную салфетку. Посередине, окруженная серебристым сиянием, лежала большая облатка с впечатанным сверху крестом.

— …и принимаю тело Господа нашего Иисуса Христа и вкушаю его, — произнес отец Стефан.

— …и принимаю тело Господа нашего Иисуса Христа и вкушаю его, — едва дыша, повторила Элис.

Она смотрела на толстую облатку и понимала, что не сможет ее проглотить. Горло сжимали железные обручи, во рту пересохло. Она обязательно подавится, и тогда ей конец.

— А если я дала ложную клятву, если на самом деле я ведьма, да застрянет хлеб у меня в глотке, и да свидетельствуют присутствующие здесь против меня и поступают со мной по воле своей, ибо я проклята, — напористо сказал отец Стефан.

Уже и слова застряли в глотке Элис. Она открыла рот, но не смогла проронить ни звука, попыталась прокашляться, но из горла вырвалось лишь глухое карканье.

— Ага! Она поперхнулась! — нетерпеливо вскрикнула леди Кэтрин. — Она поперхнулась уже на клятве!

— Говори же, Элис, — вмешался старый лорд, подавшись вперед.

— А если я дала ложную клятву, если на самом деле я ведьма, — прохрипела Элис, в горле которой словно кошки скребли, — да застрянет хлеб у меня в глотке, и да свидетельствуют присутствующие здесь против меня и поступают со мной по воле своей, ибо я проклята.

— Это тело Господа нашего Иисуса Христа, — пропел отец Стефан; он взял с подноса хлеб и поднес к лицу Элис. — Вкушай, дочь моя.

Девушка покачнулась, колени ее задрожали, темно-синие глаза помутились от ужаса. Вино прошлой ночи просилось вверх тошнотой и желчной горечью.