— Я проклята, — промолвила Элис, как бы пробуя на язык это слово. — Проклята, и нет надежды на прощение.

Еще несколько мгновений она сидела неподвижно, потом взяла каминные щипцы и достала из огня нетронутую пламенем облатку. Та оказалась совсем не горячей. С застывшим лицом Элис смотрела на это чудо. Потом зажала хлеб меж ладоней и стала растирать, а когда он рассыпался в крохи, бросила их в прожорливое пламя. Каждая кроха сначала чернела, обугливалась, а потом исчезала. Элис улыбнулась.

— Проклята, — повторила она еще раз, но на этот раз слово звучало как призыв, как указание цели.

Теперь она знала, что останется в замке, пока не поймет, в какую сторону дует ветер, каковы планы лордов. В будущем больше нет ни аббатства, ни праведной жизни. Элис навсегда останется в миру, будет добиваться могущества и власти, употребит для этого все возможные хитрости, всю силу, данную женщине, осужденной гореть в аду. Для начала надо отвести от себя внимание Хьюго. Надо заставить его лечь со своей женой. Кэтрин должна забеременеть. Любой другой исход этой некрасивой, мерзкой, грязной истории кончится для Элис плохо, это понятно, как дважды два. Чтобы использовать замок в качестве трамплина, который вознесет ее еще выше, ей придется, сжав зубы, спокойно смотреть, как желанный мужчина отвернется от нее и возвратится к жене. Придется смотреть на торжество Кэтрин, когда она будет держать в руках сына, — иного варианта нет.

Элис кивнула, и сразу в очаге вспыхнуло пламя, осветив ее лицо. Если все получится, то у нее будет несколько месяцев, а может, и лет спокойной, безопасной жизни. Старый лорд высоко ценит ее, благоволит ей, а уж благодарность Кэтрин она заработает. Элис понимала, что если заслужит доброе имя, то это введет ее в самые знатные дома. Даже если она останется с лордом Хью и завоюет его полное доверие, у нее будет все: и хорошая еда, и теплая спальня, она будет вольна поехать, когда и куда заблагорассудится. Но для этого леди Кэтрин обязательно должна зачать. Ведь если она не забеременеет, причем как можно скорей, то станет искать козла отпущения. И обязательно уготовит для Элис новое испытание. А потом еще одно и еще. Будет то вода, огонь или святое вино, но рано или поздно Элис не выдержит, и тогда ее ждет страшная смерть.

— У меня нет выхода, — прошептала она.

Уже под утро, когда в пекарне еще стояла кромешная тьма, соображения здравого смысла и морали поблекли и испарились; Элис протянула руку и вытащила полено, за которым хоронились ее восковые куклы.

Укутавшись в плащ, она разложила фигурки на коленях, на подоле синего платья, и стала мерно произносить заклинание, которому ее научила Мора. Слов она не понимала, но чем дольше бормотала их в тишине и мраке пекарни, тем явственней ощущала в себе силу, новую силу, которая принадлежит только ей одной. Заклинание напоминало песнопение. Тихим, монотонным голосом Элис повторила его трижды, водя по фигуркам кончиками пальцев, пока воск не стал таким же теплым, как и ее тело, и светлым, как пламя. И еще три раза проговорила она заклинание, поглаживая фигурки, чтобы они привыкли к ней и признали своей хозяйкой. Потом она сунула руку в висящий на поясе кошель и достала скрученный листок бумаги, где были завернуты три волоса. Один из них, длинный и каштановый, она приладила к голове фигурки, изображающий леди Кэтрин, короткий был с головы Хьюго, а третий, длинный и седой, Элис добыла из гребня старого лорда.

В бликах пламени ей показалось, что куклы едва пошевелилась. Она называла каждую куклу по имени и убеждала, что они должны служить только ей. Красные угольки в очаге слегка потрескивали и постепенно оседали, словно по ним ходило привидение. В тусклом свете Элис подалась вперед. Действительно, под ее ласковыми пальчиками восковые фигурки тихо, очень осторожно двигались.

Они дышали.