— Полагаю, у тебя было достаточно времени для раздумий, — заметил он, полоснув ножом по веревке, связывавшей ее. Руки Хлои опустились, ноги подогнулись, и она упала на кровать. — До утра у тебя больше не будет посетителей, — продолжал Джаспер, направляясь к двери, и добавил с легкой издевкой: — Спокойной ночи.

 Когда дверь закрылась, Хлоя перевернулась на спину. Мягкий свет свечи действовал на нее успокаивающе, и она пролежала так долгое время, приходя в себя. Каждая клеточка ее тела ныла, каждый мускул болел так, как будто ей пришлось участвовать в тяжелом состязании. Итак, она получила еще одно серьезное предупреждение.

 Спустя какое-то время она встала и посмотрела на поднос. На ужин ей принесли полбуханки хлеба и кувшин с молоком — холодную, бездушную подачку, но все же это было лучше, чем ничего. Она съела немного сухого хлеба и выпила молоко, затем, не раздеваясь, забралась в постель под покрывало. Ей почему-то казалось, что раздеваться опасно, как будто в ночной рубашке она станет еще более уязвимой.

 Хьюго обязательно разыщет ее. Он не оставит ее Джасперу. Он не любит ее, но и не бросит. Гордость, несомненно, приведет его сюда, и он угодит прямо в ловушку Джаспера. Раз Хьюго не любит ее, собственное будущее ее больше не волнует. Но она слишком любит его, чтобы вынести его смерть.

 В семи милях от Шиптона, в Денхолм-Мэнор, Хьюго сидел с Самюэлем у камина на кухне и объяснял другу свой план. Но время от времени его голос затихал, и глаза его приобретали мучительное выражение. Несколько раз он вставал, открывал дверь и прислушивался, вглядываясь в темноту.

 — Что такое?

 — Не знаю, Самюэль. Я просто чувствую Хлою. Я чувствую ее страх. Но сейчас я ничего не могу предпринять… и я скучаю по этой чертовой собаке, — добавил он, захлопывая дверь, — да и вообще по всему ее несносному зверинцу.

 — Я понимаю, что вы хотите сказать, — откликнулся Самюэль. — Без них чегой-то очень тихо. — Он встал. — Поспите?

 — Нет. — Хьюго покачал головой. — Я поиграю, музыка не потревожит твой сон?

 — Никогда раньше не мешала, — ответил Самюэль, направляясь к двери. — Ну, так я вздремну. — Он покривил душой: музыка беспокоила его в те ужасные ночи, когда Хьюго боролся со своими демонами и пристрастием к вину и когда ее жуткие звуки заполняли долгие ночные часы. В эту ночь он снова не мог заснуть. Он лежал в постели, напряженно прислушиваясь к звукам рояля: старый моряк хотел понять, что сейчас на душе у Хьюго.

 Хьюго играл колыбельную, ту самую, что слушала Хлоя в ночь пожара в конюшне. Он играл ее так, как будто она могла услышать ее и сейчас, как будто колыбельная могла утешить и успокоить ее. Знает ли она, как он близко? Он пытался сказать ей об этом своей музыкой, как будто свежий морозный воздух мог пронести звуки через семь миль, разделявшие их. Спит ли она сейчас? Он молил Бога, чтобы она спала.

   Невинный сон, распутывающий клубок забот,

   Сон, смерть дневных тревог, купель трудов,

   Бальзам больной души, на пире жизни

   Второе и сытнейшее из блюд.

 Он вспомнил, как она подхватила эти слова в тот день, когда впервые появилась в его жизни — жизни, которую делали ужасной преследовавшие его демоны. Завтра ночью он окончательно похоронит их.

 Он играл всю ночь, до самого рассвета.

 Глава 26

 Проснувшись, Хлоя почувствовала сильный озноб, хотя и спала в одежде: комната, которая обычно пустовала, не отапливалась.