– Я ручаюсь не только за себя, но и за свой полк, – не без напыщенности произнес Кестель.

    Немец резко повернулся к нему:

    – Павел Карлович, толку-то в вашем полку! Коли это один-единственный полк… Я вас безмерно уважаю, но против петербургского гарнизона вы со своим полком, простите великодушно, слабоваты будете… С Вязинским и Друбецким мы располагали бы силой в шестьдесят тысяч штыков. При нынешнем раскладе примерно столько же будет против вашего отважного полка. Я не отменный специалист в военных вопросах, но прекрасно помню, что штыков у вас не более двух тысяч… и даже менее. Я, разумеется, с самого начала не принимаю в расчет писарей, плотников, денщиков, фурлейтов, фельдшеров и прочую нестроевую сволочь… С этим убогим количеством солдат ни о чем серьезном говорить нельзя.

    Кестель вскочил. Его лицо кривилось в какой-то непонятной гримасе.

    – Так какого же… какого же рожна вы два года назад меня уговорили пойти на сделку?

    – А мы вас не особенно-то и уговаривали, милейший Павел Карлович, – елейным тоном произнес фон Бок. – Вы сами на всех парусах неслись навстречу. Усматривая для себя превеликую выгоду. Мы же, честное слово, не виноваты, что обернулось именно таким образом…

    Кестель буквально рухнул в кресло, уронил голову на руки.

    – Да вы попросту бездари, – простонал он, не поднимая головы. – Косорукие бездари… Отравить два года назад императора Александра, отравить цесаревича Константина – и не прихватить за компанию Николая… Все было бы гораздо проще и легче…

    – Павел Карлович, друг мой, мы все же – не олицетворение совершенства, – пожал плечами камергер. – Никто тогда не принял Николая всерьез, да вдобавок никто не знал, что именно в его пользу было составлено завещание императора… Никто не видел в нем реального претендента на трон, полагали, достаточно будет поднять гвардию, предъявить требования, и все устроится наилучшим образом… Недодумали, не все знали, упустили момент… Еще не поздно все исправить…

    – Как?! Одним моим полком?

    – Ну, в конце концов, есть менее шумные средства, не требующие многолюдства, боя барабанов, переворота…

    Кестель рывком поднял голову:

    – Вы серьезно?

    – Ну разумеется, – мягко, будто ребенка утешал, сказал камергер. – Никому из нас нельзя уже отступать: выбора нет совершенно, обязательства, принятые нами на себя перед…

    Он замолчал, оглянулся на темные окна, и Ольга увидела в его глазах откровенный страх – как, впрочем, и у других. Четверо косились на окна, за которыми простиралась густая ночная тьма, и лица у всех были невеселые.

    Кестель горько рассмеялся:

    – Ну, это радует – не мне одному придется при неудаче держать ответ…

    – К сожалению, вы правы, друг мой, – сказал камергер с наигранной бодростью. – Но у этого положения есть и полезная сторона, да-да, представьте себе… Когда четверо решительных, смелых людей, лишенных всех и всяческих предрассудков, прекрасно понимают, что выхода у них нет и проиграть они просто не вправе… Именно такие ситуации и принуждают выложиться до конца, господа мои.