— Я мог бы ей прямо сейчас сломать обе ноги, чтоб наказать за попытки удрать, — заявил я достаточно громко для всех, — но уважаю мужество и силу характера.

Ага, моргнула. В очередной разубедился: прекрасно франкский понимает и наверняка разговаривает. Специально не показывает и три ломаных слова демонстрирует публике.

— Надо ценить храбрость, даже если это твой враг. Ты свободна, — толкнул ее в спину к остальным индейцам. — Обмен есть обмен. Голова за голову. А тебе, вождь, скажу так: калечить женщину без очень веской причины — вообще поведение отвратительное. Я думал об ирокезах гораздо лучше, уважая их прежде. Теперь пересмотрю отношение. Враги — да. Но не звери, алчущие крови. Я ошибся.

— Они убили Альфонса, Марселя, Огюста, Анну…

То есть мужа, его брата, свекра и свекровь. Всех.

— …Ничего не говоря и не требуя, просто стали бить томагавками и ножами. Даже не стреляли. Мужчин — во дворе, когда те вышли по хозяйству с утра, я потом видела тела, — она не плакала, а почти выла, — их рубили, как скотину, на части, уже мертвых.

Я абсолютно не представлял, как ее успокоить и надо ли вообще. Может, она должна выговориться и сама успокоиться. Только и остается беспомощно гладить по обрезанным вкривь и вкось ножом волосам и продолжать слушать. Не кюре же к методистке звать для исповеди. Вот уж сюрприз подкинул вождь, задави его медведь. И очень похоже, не случайно. Веселое замужество у Рут вышло, не дай Господь такого никому.

— Я слышала, как они кричали, но стояла, будто парализованная. Анна кинулась наружу, и ее встретили прямо в дверях. Сразу голову проломили. Мозги с кровью аж потолок заляпали. Я стала заряжать ружье и не успела. Когда индейцы ворвались, первого только и сумела прикладом ударить. Сильно била. Ему не понравилось. Сбил на пол и принялся избивать ногами.

Она всхлипнула, и я с изумлением осознал, что это смех.

— Будь на нем сапоги — там бы, наверное, и осталась. А мокасины что, мягкие. Неприятно, но терпимо. Я теперь большой специалист по разным видам битья. Как правильно пинать, чтобы следов не оставалось или как раз были, но при этом не калечить. А как двинуть, не испортив товарного вида, или нарочно разделать лицо навечно. Но тогда… я не понимала. Все болело, когда выволокли из дома и бросили прямо в грязь, поджигая дом. Я еще не поняла, что кровь из меня течет не от побоев, а от выкидыша. Я ведь была беременна… — Она в голос зарыдала.

— Все хорошо, — беспомощно повторял я, гладя ее по голове, — все закончилось, Рут. Твои все живы, Жак, Мария, Кэтрин и Том. Все уцелели. Ты можешь вернуться домой.

— Потом меня погнали по дороге, и навстречу стали попадаться другие отряды. Иногда с ними были пленные, чаще дети. Совсем маленьких, громко плакавших или не имеющих сил, почти всегда убивали. Какое-то время мы шли вместе с Синтией Паркер, — я машинально отметил очередное, прежде в списках не обозначенное имя, — и несли по очереди маленькую девочку. Ее звали Мишель, но фамилию и откуда она сказать не могла. В первый же вечер они избили меня снова до крови, раздели догола и все по очереди изнасиловали.

Ну не учили меня правильно реагировать на подобные откровения. Не знаю, как утешать и что говорить. Белых женщин у нас тут не водится, а после штурма городка многие индианки на себе попробовали ничуть не лучшее отношение. Во всем мире с побежденными не церемонятся. Полагаю, если некоторые этого избежали, так не по доброте душевной ополченцев. Слишком много оказалось пленниц. Можно было позволить выбирать помоложе и посимпатичнее, а не задирать подол первой попавшейся.

Просто когда об этом говорит хорошо тебе знакомая девушка, совсем иначе воспринимаешь.