В руку старухи перекочевал кошелек с монетами, и человек исчез. Повитуха деловито спрятала кошелек под убогим крылечком, отряхнулась и, закрыв дверь избушки на большую щеколду, поспешила в другую сторону — видно, действительно помогать кому-то родиться на свет.

Никто не слышал, как она бормотала:

— Надо же как заштопано… не придерешься… Кто бы это мог сделать?

Во время следующего допроса Тиррит снова задавал неприятные вопросы:

— Почему по пути в Чешант вы так задержались в таверне? Разве пристало принцессе жить в столь убогом месте?

Елизавета разозлилась:

— Я болела! И не моя вина, что болезнь застала в убогой таверне, а не в Уайт-холле!

Он ждал такого ответа и осторожно осведомился:

— Чем вы были больны?

Хотелось крикнуть: долго вы меня еще будете мучить?! Но она сдержалась, лишь пожала плечами:

— У меня была лихорадка, из-за которой пришлось уехать из Челси.

— А у вашей воспитательницы миссис Эшли, у нее что было?

— Что вы имеете в виду?

И тут Тиррит допустил свою главную ошибку, он раскрыл карты:

— Миссис Эшли сказала, что у нее в таверне случился выкидыш. Это правда?

Кэт взяла все на себя! Когда их выдали, Кэтрин сказала, что это у нее выкидыш! Кэтрин спасла ее!

Елизавета, с трудом глотнув, помотала головой:

— Спросите об этом у самой Кэтрин Эшли, я не выдаю чужих секретов.

— У вас не было связи с лордом Сеймуром?

— Я встречалась с ним на виду у королевы и своих придворных. Если это связь, то была. Но таковая у меня была со всем остальным двором. Вы это хотели от меня услышать? Мне тоже вменят в вину толпу любовников, при том что вы уже знаете о моей невинности?! Побойтесь Бога, если вы в него веруете!

Она просто встала и отправилась прочь. Кэтрин пожертвовала своей репутацией, чтобы спасти ее, — сейчас это было главным. Ее спасительница в Тауэре, потому надо выжить и вытащить Кэтрин оттуда.

Тиррит не остановил.

Когда открылась дверь в мою камеру, я откровенно пожалела, что не продлила задушевную беседу со следователем. На нас пахнуло таким спертым воздухом и вонью, что даже голова закружилась. В комнате, где шел допрос, дышалось куда легче, там не было зловонного ведра, зато было открыто окно и с улицы тянуло свежим ветром.

Было неимоверное ощущение грязных рук, очень хотелось вымыть их и умыться, но никаких признаков не то что раковины, но и любой бадейки с водой не наблюдалось. Зато в ведре, видно, осталось содержимое от прежнего сидельца. Амбре неимоверное, узкая прорезь под потолком, в которую с трудом пробивался сумеречный свет, не спасала.

Недолго думая, я заколотила пяткой в дверь. Громыхать пришлось долго, приведший меня охранник успел смыться, конечно, кому понравится дышать этой вонью! Ему противно, а мне, значит, сойдет? Ну уж нет!

— Чего вам?

— А где «мадам»?

Он усмехнулся так, что стало ясно: про «мадам» здесь можно забыть. Ну, голуба, ты меня плохо знаешь! Не обращая внимания на невежливое обращение, я ткнула пальцем в сторону ведра:

— Ведро вынести, воды принести!

— Не положено! — коротко отрезал охранник, явно намереваясь закрыть дверь и прекратить доступ хотя бы относительно свежего воздуха.

Я быстро подставила под дверь ногу, пусть попробует придавить, такой крик подниму! И поманила охранника ближе пальчиком:

— Жить хочешь?

Тот тупо хлопал глазами. Ясно, бедолага интеллектом не изуродован, так обходится.

— Обвинения в мою сторону не подтвердились.