— Что происходит? — спрашиваю я.

— Проблемы со службой по доставке лимузинов.

Она взбивает свои волосы:

— Кажется, одна из машин попала в аварию, а другая стоит в пробке.

— Это неприемлемо! — вопит моя мать.

— Где Крис?

Она посмотрела на потолок.

— В своей комнате. Очевидно, высиживает яйца.

Она строит гримасу и возвращается к книге.

Мой брат выращивает ящериц. Наверху, напротив его комнаты, там, где раньше была кладовка, он хранит несколько аквариумов, в которых разводит ящериц. Их сложно описать: они меньше, чем игуаны, но крупнее гекконов. У них змеиные язычки, и они питаются маленькими сверчками, которые постоянно теряются по всему дому, прыгают вниз по лестнице, прячутся в обуви и стрекочут оттуда. У него даже есть инкубатор, он держит его на полу у себя в комнате. Когда Крис кладет в него яйца, он целый день работает, медленно меняя температуру, необходимую, чтобы ящерки вылупились.

Дженнифер Энн ненавидит ящериц. Они — камень преткновения в ее трансформации Криса, их он никогда не бросит ради нее. В итоге, она отказалась приближаться к его комнате, вместо этого она проводит время в нашем доме сидя на кушетке или за кухонным столом, обычно читая мотивационные книжки и вздыхая так громко, что ее слышат все — кроме Криса, который обычно сидит наверху, привязанный к своим животным.

Но сейчас у меня большие проблемы.

— Я все понимаю, — моя мать уже готова расплакаться: — но вы тоже поймите, сто человек ждут меня в Хилтоне, а я не приеду!

— Тпру, тпру, тпру, — я подхожу к ней и деликатно накрываю ладонью трубку. — Мам, позволь мне поговорить с ними.

— Это смешно! — шипит она, но все-таки отдает мне трубку. — Это…

— Мам, — тихо говорю я: — иди, продолжай одеваться. Я все разрулю. Ладно?

Она секунду стоит и моргает. На ней уже надето платье, и она держит в руках колготки. Но нет ни макияжа, ни украшений. Что означает еще двадцать пять минут, если, конечно, нам повезет.

— Ну ладно, — она словно делает мне одолжение. — Я буду наверху.

— Отлично.

Я наблюдаю, как она выходит из комнаты, приглаживая волосы пальцами. Как только она ушла, я беру трубку:

— Это Альберт?

— Нет, — отвечает голос осторожно: — Это Томас.

— А Альберт там?

— Подождите.

До меня доносится приглушенный шум, словно кто-то прикрыл трубку. Затем:

— Здравствуйте, Альберт слушает.

— Альберт, это Реми Старр.

— Хэй, Реми! Слушай, по поводу машин — просто произошла путаница, понимаешь?

— Моя мать близка к нервному срыву, Альберт.

— Понимаю, понимаю. Но послушай, Томас старался ей объяснить вот что. Мы поступим так…

Пять минут спустя я понимаюсь наверх и стучусь в комнату матери. Когда я вхожу, она сидит перед своей косметичкой. Выглядит она без изменений, правда сменила платье, а теперь припудривает лицо. Ох, прогресс.

— Все улажено, — говорю ей. — Машина прибудет в шесть. Это не совсем тот лимузин, но завтра все будет в порядке, а это — самое главное. Хорошо?

Она вздыхает, положив руку на грудь, словно это, наконец, успокаивает ее бешено колотящееся сердце.

— Великолепно. Спасибо тебе.

Я сажусь на ее кровать, скидываю туфли и смотрю на часы. Пять пятнадцать. Я могу собраться за восемнадцать минут, включая время на укладку, поэтому я откидываюсь назад и закрываю глаза. Я слышу, как моя мать собирается: бутылочки духов позвякивают, постукивают кисточки, маленькие баночки с кремом для лица и геля вокруг глаз передвигаются на трюмо перед ней.