— Хм. Чем сильны каролинеры?

— Решительным натиском. — не задумываясь ответил Патрик.

— То есть, под неприятельским огнем, они сближаются и вступают в схватку на белом оружие. Так?

— Так.

— Почему же тогда конница, что движется намного быстрее, не в состоянии это сделать?

— Практика показала, что не может. Во всей Европы отказываются от такого применения кавалерии.

И здесь Патрик Гордон был прав на все сто процентов. С ходу так и не возразишь. Потому как с конца XVI века, с появлением удобного для применения на коне огнестрельного оружия, начинается чрезвычайное увлечение им. Сначала в виде рейтар — конницы с двумя и более пистолетами в качестве основного оружия, которая показала себя отлично. Много лучше появившихся ранее кирасир, а все потому, что атаковать глубокие пехотные построения конным натиском было сущим безумием. Поэтому уже к первой трети XVII века отличия кирасира от рейтара наблюдалось лишь в социальном происхождении. В остальном же плюс-минус одинаковое вооружение, снаряжение и тактика.

К концу XVII века стали массово уходить с поля боя уже доспехи. В том числе у рейтаров и кирасиров. Исключая, пожалуй, австрийских кирасир, которые держались за них до самого конца. А вот карабин появился. И у тех, и у других.

Да и вообще — основная масса всякой европейской кавалерии на рубеже XVII–XVIII веков представляла собой драгун разных фасонов и видов. Мало чем отличающимся друг от друга, кроме какой-то атрибутики и аксессуаров. Причем драгун не в смысле ездящей пехоты. Нет. Эта их функция к концу XVII осталась лишь номинальной. Они уже полностью стали стрелковой кавалерией.

Особняком стояли только вояки Речи Посполитой в Европе, которые сумели сохранить традиции копейного конного боя. Но их к 1699 году практически никто не ценил. Сначала позор Шведского потопа в середине XVII века. А потом и вовсе — страшный политический коллапс, не позволяющий им хоть как-то отличиться. Да, они смогли блеснуть в 1683 году при спасении Вены от османской осады. Но в целом — все было плохо. Инструмент интересный, а применить его толком не получалось. По самым разным причинам. И, в первую очередь, касающихся внутренней политики.

Эта ситуация изменилась в середине XVIII века. Когда к полководцам всего мира стало приходить озарение. Ведь линейная тактика пехоты, употребляемая повсеместно, подразумевала неглубокие построения в отличие от конца XVI — начала XVII веков. Достаточно тонкие для того, чтобы решительным кавалерийским натиском их прорывать.

Именно тогда Фридрих Великий проводит свою знаменитую кавалерийскую реформу. Так, например, он уже в 1741 году взял на свою службу полк улан, обученных копейному бою. Параллельно, в то же время, запретил кирасирам стрелять прежде решительной сшибки с неприятелем. Что дало огромное преимущество на поле боя его кавалерии, ставшей до начала Наполеоновских войн лучшей в мире.

Так вот… тактика 1690-х годов мало отличалась от 1740-х. Строго говоря она вообще не отличалась. И все те же резоны, что заставили в свое время Фридриха Великого пойти против магистрального кавалерийского течения, имелись и сейчас.

И Алексей постарался их на пальцах донести.

Слушали его со скепсисом.

Хотя особо не возражали. В том числе и потому, что нечем было парировать доводы.

— Ты предлагаешь всю нашу кавалерию перевести на копейный бой? — спросил Меншиков.

— Никак нет. Это сущее безумие!

— Отчего же? Ты так их пользу нахваливаешь.

— Всадник, умеющий толково копьем орудовать, дольше обучается и дороже обходится казне. Да и, по уму, ему бы и коня получше сыскать. В то время как в драгуны можно брать всяких. Ну и лошадок похуже выделять.