— Уходим, Ванька. За мной держись, там, на улице, два боевика.

Один уже рвал на себя дверь. И даже пистолета в руке нет. И это они всю Украину в страхе держали?! Так ли страшен чёрт? Бах. Мимо. Сам хорош, на бегу на противоходе решил стрелять. Бах, и на белом почти плаще националиста вспухает красная гвоздика. Не упал. Дальше бежит. Бах. Мимо?! Нет. В лоб. Споткнулся товарищ о смерть и полетел прямо Брехту под ноги. Самому бы не споткнуться. Эх, ещё нога заболела некстати. Иван Яковлевич, всё же зацепился непослушной ногой о молодой красивый труп и полетел кульбит изображая. Ванька его за шиворот схватил и выдернул на ноги. Дверь, после того, как в неё забежал националист сама захлопнулась. И открывать её Брехт не решался, остановился сбоку и ещё и Ваньку хуанистого за спину себе задвинул. Там, по ту сторону, был второй нацик, ну должен же быть. Словить пулю не хотелось, но и бежать нужно срочно из города, пока план перехват не объявили. Как там, в кино, поступают герои — лёжа из двери выкатываются и стреляют в верх по идиотам ждущим за дверью этой. Не, это на мрамоорном молу полированном может и сработать, а тут дерево выщербленное тысячами ног. Никуда по нему не уедешь, ну, разве на кладбище.

Брехт огляделся. Налево уходил коридор. Эх, со Светловым бы разыграли комбинацию. Ванька не хорунжий. Только другого нет.

— Хуан, — позвал шёпотом еле слышным. — Ляг на пол и когда я махну рукой, по двери ногой пни, откроется или нет, не важно. Нужно на секунду нациста отвлечь. Понял?

— Lo tengo, lo haré. (Всё понял, сделаю), — по-испански прошептал в ответ, насупившись, парень.

— Точно, по харе ему.

Брехт пробежал по коридору, справа были окна на улицу, слева двери классов. Подошел к окну в десяти примерно метрах от двери, потрогал шпингалет, тот легко открылся, открыл первую раму. Вот, на второй раме шпингалет закрашен, еле раскачал и приподнял его Иван Яковлевич. Попробовал потянуть за ручку раму, вроде поддалась. Полковник махнул рукой Хуану. Тот ударил в дверь ногой лёжа на полу.

Событие двадцать четвёртое

- Скупой платит дважды, — сказал Абрам. И сделал вывод, — Пойду, наймусь на работу к скупому.

Иван Яковлевич дёрнул раму изо всех сил на себя, вдруг туго пойдёт. Хрена с два. Вообще никуда не пошла, приоткрылась на пару сантиметров и упёрлась вверху в забитый и загнутый гвоздь. Плотники у них тут на Незалежной криворукие, гвоздь забить нормально не могут, ветер вечно мешает. Дёрнул ещё раз. Тот же результат. Поздно. Бахнуло за дверью. Брехт подскочил к окну и локтём врезал со всей дури по стеклу. Бах. Ещё раз выстрелил националист, теперь по окну. Звону-то. Его выбитое стекло посыпалось и то, в которое попал боевик. Бах. Брехт оглянулся на выстрел. Стрелял Ванька, через дверь, на звук должно быть. Не попал. Бах. В ответ из-за двери.

— Ну, пора! — полковник высунулся из окна.

Боевик какого-то там провода сгибался, держась за живот. Попал, таки, Хуан в него. Молодец парень. Брехт прицелился в голову. Бах. Отбросило «товарища». Рука дёрнулась и задела осколки, что ещё в раме оставались. Половина высыпалась стеклянным дождём на полковника. Один поцарапал щеку, глубоко. Так и шрам во всю рожу можно заработать. Иван Яковлевич вылез назад в школьный коридор, достал носовой платок из кармана и приложил к щеке.

— Ванька! Живой?! — поспешил к лежащему всё ещё на полу парнишке.

— Живот?

— Чего живот? Ранен в живот? — подскочил к парню, даже про платок, прижатый к ране, забыл.

— Живойт! — Стал подниматься Хуан.

— Сволочь, напугал! Когда русский выучишь? — Брехт помог Ваньке подняться и толкнул дверь на улицу плечом.