— Сколько за день?

— А пан справится? — эдак кокетливо, ну, вроде как, ого-го какой пан атлет. Могучий просто пан.

— Сколько?

— Двести злотых.

— Не дёшево …

— Так за день заездите бедную девушку, потом пару дней отдыхать, — ржёт. Умная, хоть и блондинка.

— Только сперва нужно моего друга в тюрьме навестить и передачу ему заслать. Пирог. Поможешь?

— Тю, дело не хитрое, я своему каждую неделю ношу, посадили за драку в ресторане, а он ведь защищался, ну, оказался у него нож, так на столе ножи у всех лежат, антрекоты всякие резать. — А ведь дивчина не простая. Стоп, и её знают в тюрьме, те, кто передачки принимает. Замечательно. Арестуют и пытать потом Оксану будут. Так гейшу звать. Сильно-то и не жалко. К тому же она вот всю эту правду им выложит и отпустят, может, потом. Ну, а нет, так нет. Вместо заражения людей венерическими заболеваниями послужит на процветание СССР.

— Так, Оксана, во сколько там передачи начинают принимать?

— Так уже принимают. Время двенадцать. С двенадцати. — Ткнула пальцем в большущие напольные часы, что стояли в холле отеля. Красота. Сразу себе такие захотелось.

— Поехали.

— Поехали, — попыталась под ручку ухватить. Еле Брехт успел отскочить.

— Сначала дело.

— Пан деловой. Люблю деловых, — ржёт.

Глава 8

Событие двадцать второе

Штирлиц выстрелил из парабеллума в голову Мюллера с расстояния в

полметра. Пуля отскочила ото лба Мюллера. "Это — Броневой", — понял

Штирлиц.

Собрание … Слёт … Сходка … Тайная Вечеря … Встреча активистов ОУН с полковником Брехтом назначена на четыре часа дня. Пирог передали в два, пришлось приличную очередь отстоять, много оказалось, женщин в основном, желающих подкормить узников совести и пострадавших за мешок картошки. Всё прошло замечательно. Охранник, на которого из-за спины Оксаны подглядывал Брехт, прямо в той комнатушке, где принимали «дачки» отломил от нормального пирога уголок и задвигал челюстями, и закатил глаза, и икнул, проглотив, а нефиг есть пироги такими кусками огромадными всухомятку. Икнул ещё раз и, взяв под мышку второй пирог, завёрнутый в рушник, потащил его по лестнице на следующий этаж. Тюрьма большая — четыре этажа. Дальше, куда подевался икун, было не видно. Оставалось надеяться на всевышнего, что он на стороне добра. Бог же — добро. Пусть чуть поспособствует. Он же знает, сколько тысяч людей погибнет от рук этого вурдалака. Всеведущ. Должен помочь.

Теперь время просто понеслось. Иван Яковлевич хлопнул девицу по заднице, эдак от души и протянул руку, типа, цепляйся Оксана, но тут же руку отдёрнул и хлопнул себя ею по голове тоже блондинистой.

— Совсем забыл. Пани Оксана, мне ж надо быть в четыре на встрече. Важная встреча. Давай на завтра договоримся. Вот тебе двести злотых. — Отслюнявил червонцами. — Это не аванс, это расплата за сегодняшнее неудачное знакомство. Завтра ты моя на весь день. Чмоки — чмоки. Найду в отеле. Не исчезай.

Потом поймал пролётку, и ходу — выписываться из отеля, вернее, забрать там вещи, номер вперёд оплачен. Сдавать он его не будет. Халат не прихватить, так как его просто нет в номере. Даже маленьких бутылочек виски нет в минибаре, так и самого минибара нет. Пролётчик спокойно дожидался перед отелем. Прямо к съёмному дому Брехт его не погнал. Шифранулся. И из-за этой шифровки с тяжеленным чемоданом и сумкой пришлось тащиться по улице на виду у прохожих. Вот уж сыграл в конспирацию, так сыграл, люди вслед оборачивались, забыл правило, что не можешь — не берись. И ещё нога, хоть, там просто кожу нитками прихватили, болит. А в обоих руках поклажа, как путний с тросточкой не пройдёшь.