Корабль летел все дальше, приближаясь к Границе, и Карнаби проверял и перепроверял его положение по маякам Карлотти, установленным на самом краю Галактики. Это были не слишком точные данные: маяки предназначались для судов, которые совершают прыжки от одного известного мира к другому, а не шляются за Границей, где нормальному кораблю делать нечего. Но Карнаби не только был превосходным навигатором, но еще и обладал необходимой интуицией. Он мог посмотреть на паутину пересекающихся линий и сказать: здесь ошибка. Посмотреть на другую и допустить: может быть и так. Сейчас он заявил твердо:

— Все правильно.

Граймс и Вильямс сидели с ним в рубке. Коммодор не колебался.

— Хорошо, коммандер Вильямс. Вы знаете, что делать.

— Внимание, внимание, — проговорил Вильямс в ближайший микрофон. — Все главным офицерам подойти в рубку. Всем приготовиться к отключению Движителя Манншенна, невесомости и центробежным эффектам.

Корабль огласился писком сигнализации. В рубку вошли Соня, Хендриксон и Дэниэлс, заняли свои кресла и крепко пристегнулись. Внезапно из люка, как чертик из коробки, выскочил Дрютхен. Его обычно бледное лицо раскраснелось.

— Что это значит, коммодор? — завопил он, брызгая слюной. — У нас проходит важнейший эксперимент…

— А у нас, доктор, важнейший навигационный момент.

— Надо было предупредить!

— Мы предупреждали. Три часа назад было объявлено, что примерно к этому времени курс будет установлен.

— Сэр, мы перескочим… — предупредил Карнаби.

— Живо в кресло, Дрютхен, — рявкнул Граймс.

Физик, двигаясь с удивительным для своей комплекции проворством, подчинился и теперь возмущенно моргал из глубины кресла.

— Инерционный — стоп, — приказал Граймс.

— Инерционный остановлен, — ответил Вильямс.

Неровное бурчание двигателя становилось все более вялым и вскоре прекратилось. Невесомость, как обычно, принесла тягостное чувство потери ориентации.

— Манншенна — остановить.

Внизу, в двигательном отсеке, гироскопы замедлили свое прецессирующее вращение, их пронзительный вой перешел в низкое жужжание, потом в шепот, затем все смолкло. Звуки и очертания предметов снова исказились, время тоже воспринималось как-то не так. И тут Граймс услышал, как Соня прошептала:

— Странно, очень странно. Впервые вижу двойника. Это с Манншенном что-то не так или со мной!

— Вы видите двойника? — с профессиональной заинтересованностью осведомился Карнаби. — Я не вижу, коммандер Веррилл.

Соня судорожно засмеялась.

— Это, наверно, материализация мысли или что-то в этом роде. Два коммодора… два моих мужа… — она быстро приходила в себя. — А ты видел двух меня, Джон?

— Одной вполне достаточно, — хмыкнул он.

Но он не видел даже одну Соню. Женщина, которая на миг возникла в ее кресле, Соней не была. Хотя некогда она занимала такое же место в его жизни.

— Я думал, — вмешался Дрютхен, — что ваши люди уже успели привыкнуть к психологическим эффектам изменения уровня темпоральной прецессии.

— Просто мы еще не разучились удивляться, доктор, — устало парировал Граймс.

Он посмотрел в иллюминатор. Линза Галактики была там, где ей и полагалось, и выглядела так, как ей и полагалось в нормальном пространственно-временном континууме — светящийся эллипсоид на фоне абсолютной черноты. В жемчужной дымке, как искры в тумане, мерцали солнца Приграничья. Карнаби возился со своими приборами, бормоча под нос:

— Да, это, несомненно, Кинсолвинг.