— Ты извини. Что, в детстве любил читать «Собор Парижской Богоматери?»

— Хотя бы.

— Спасибо, Дима, я рада.

— А чего тогда невеселая? Тебе что, подарок не нравится?

— Ну сам подумай: что мне какой-то дом на каком-то Средиземном море? — Анна пожала плечами: — Я его даже себе не представляю, как он может мне нравиться?

— Хочешь, поедем туда? Кстати, а почему мы с тобой только один раз были за границей?

— Потому что тебе некогда, ты никогда не бываешь в отпуске, в редкие выходные не расстаешься с сотовым телефоном. Ты работаешь, я учусь, хожу по музеям — галереям, и к тому же я плохо переношу самолет и акклиматизацию, вспомни Италию. Нет уж, раз родилась в России, среди березок средней полосы, так мне тут и быть.

— Ладно, никто ничего не знает про свою жизнь. Бери мой подарок, владей.

— Ты на меня оформил виллу? — поинтересовалась Анна.

— Да.

— А если мы расстанемся?

— Тогда заберу обратно.

— Милый подарок. Понять бы только, к чему все это.

— Со временем поймешь.

— И кто мне скажет, когда же придет это самое время?…

Анна вздохнула, подвинула свой бокал, в который Ленский плеснул шампанского, и с удовольствием выпила: все-таки целый год, прожитый вместе, — это повод.

Глава 4

УСПЕХ

Иногда Ленский спрашивал мнение Анны о какой-нибудь купленной им картине, а поскольку их вкусы сильно расходились, то начинались бурные дебаты. Она давно уже научилась сдерживать себя и молча проглатывать самые обидные слова, но его пристрастие к так называемой живописи просто выводило Анну из себя. Она не понимала, как такого человека сумели убедить, что картины эти со временем будут стоить больших денег.

— Нюра, ты больная. Какая тебе разница, что там висит? — усмехаясь, спрашивал Ленский.

— Это ты больной. Ты, случайно, не дальтоник?

— Нет. С чего ты взяла?

— Пойди, проверься у окулиста. Ты абсолютно не чувствуешь цвет.

— Как это его можно чувствовать? — удивлялся Ленский.

— А так. Он живет, он дышит, он, наконец, пахнет. Вот, например, мои духи, какого они цвета?

— С ума сошла?

— Они золотисто-коричневые. Это «Клима». А «Анаис-Анаис» — белые. «Кензо» — зеленые, «Жан Поль Готье» — бордовые. А твоя мазня — это просто одна большая бесформенная и бессмысленная клякса.

— Знаешь, Нюра, иногда я начинаю понимать, почему живу именно с тобой, — задумчиво сказал однажды Ленский.

— Ну спасибо. Тогда, может, снимешь со стены это уродство? — Анна выразительно ткнула пальцем в очередной «шедевр».

— Ладно, скажи, чтобы это отнесли в мой кабинет.

Анна только фыркнула и мысленно послала его к черту.

У нее не было подруг: после случая с Ольгой Калининской Анна стала очень осторожной. Она поняла, что женщина женщине вечная соперница, и потому надо держать ухо востро, в то время как мужчина всегда готов искренне посочувствовать, поскольку сам принадлежит к сильному полу. Кончилось тем, что даже свои интимные женские проблемы она вечерами стала обсуждать с Ленским. Тот принимал это со свойственным ему цинизмом и давал довольно дельные советы.

— Ты взрослеешь, Нюра, — сказал он однажды.

— А ты стареешь.

— Это жестоко.

— Знаешь, ты ведь меня тоже не жалеешь. Сказал бы хоть раз что-нибудь приятное.