– Ну да‑а, – протянул Кардью, озабоченно хмурясь. – А про Мафалду что‑нибудь от Роуза удалось узнать?

– Только то, что у нее был нервный срыв. Не спятила, а просто нервы – так он сказал.

– Толком не поймешь, что с ней такое. Нелады с мужем – возможно, в этом дело, однако почем знать, может, и что‑то наследственное. В аристократических португальских семействах такое случается сплошь и рядом. Женятся на двоюродных сестрах из поколения в поколение, оглянуться не успеешь, как… Взять хотя бы их королевскую династию: безумны, как мартовские зайцы и шляпник в придачу!

– Разве с королевской семьей не покончили?

– Тридцать шесть лет тому назад. Страшное было дело. Король с наследным принцем вернулись в Лиссабон из Вила‑Висоза, это поблизости от тех мест, откуда родом Мафалда, у самой границы. Прибыли в Лиссабон, ехали в карете по улице – и что же? – обоих убили. На том династии и конец. Конечно, еще пара лет понадобилась, чтобы окончательно разобраться с монархией, но тысяча девятьсот восьмой год – это уже был конец. А что касается Мафалды, с ней дело плохо. Наверное, потому‑то Уилширу и понадобилось общество.

– Женское общество, как мне сказали.

Кардью завертелся на водительском сиденье, точно вспугнутая куропатка.

– Чудной малый этот Уилшир. Единственный в своем роде. Таких больше не делают.

– Дети у него есть?

– Только сыновья, и те разъехались. Дочерей нет. Может быть, он соскучился по женскому обществу. А у меня четверо девок, вот незадача! – с горечью добавил он. – Покончено со спортивной династией Кардью… Старшенькая, правда, в школе первое место заняла по прыжкам в длину…

– Не все потеряно, мистер Кардью!

Лицо Мередита прояснилось, он крепче сжал челюсти, заходила вверх‑вниз его трубка.

– Надеюсь, Уилшир придется вам по душе, – добавил он. – Вы‑то ему точно понравитесь. Такой у вас решительный вид. Уилшир предпочитает уверенных в себе девушек. Марджори ему не подошла.

– Марджори?

– Прежняя моя секретарша. Вышла замуж за португальца, забеременела. Муж запретил ей работать, велит лежать. Бедняжка всего лишь на третьем месяце, а муж хочет, чтобы она не вставала с постели. Вот почему сюда прислали вас. Впрочем, Уилширу она так и так не могла угодить. Чересчур «английская» на его вкус, да и он действовал ей на нервы. Такой человек. Если подружится с вами, все будет хорошо, но если нет… Трудно иметь с ним дело.

– А с вами он дружит?

– Ну да‑а… На свой манер.

– Может быть, и вы для него чересчур «англичанин»?

– Нет уж, моя милая! Я‑то шотландец по отцу и по матери. Может, болтаю как англосакс, но я горец, самый что ни на есть взаправдашний. То же самое и Уилшир: ирландец до мозга костей, а по‑английски говорит так, словно родился с серебряной ложечкой во рту.

– Или с печеной картофелиной… Раз уж он ирландец, – съязвила Анна.

Громогласный смех был ей наградой, хотя вряд ли Кардью счел ее замечание таким уж забавным. Но его хлебом не корми (или там картошкой) – дай посмеяться.

– Что еще мне следует знать о Патрике Уилшире? – спросила Анна.

– Бывает неотразим. Дамский угодник…

– Игрок и выпивоха.

– Еще он ездит верхом. Как вы насчет этого?

– Не умею.

– По предгорьям Серра‑де‑Синтра приятно прокатиться верхом, – сказал Кардью. – Сазерленд говорил мне, мозги у вас что надо. Математика, языки, все такое.