Пытаюсь заставить себя протянуть руку и погладить ее по голове. Не удается. Быстро убираю руку, пока она не заметила. Физический диалог всегда оставляет ощущение чего-то искусственного. Начинаю говорить. Есть такие люди, которые могут высказать себя только словами — я одна из них.

— Боюсь разбередить твою рану, но…

Подняв голову, она сквозь слезы быстро шепчет:

— Пожалуйста, скажи скорее, о чем ты думаешь.

— Помнишь, мы впервые разговаривали здесь? Мы говорили о матерях, и я сказала, что любая мамаша — вампир и людоед в одном. Помнишь?

Она нетерпеливо кивает.

— Самое странное заключается в том, — говорю я, — что и дети пьют кровь своих матерей. Танго всегда танцуют вдвоем.

— Она для этого и поместила меня к летучим мышам, потому что считает меня вампиром?

— Может быть. Ты же вольна воспринимать ее такой, какая она есть, вот и у нее должна быть свобода, чтобы видеть тебя такой, как у нее получается. Не забывай, танго…

— Всегда танцуют вдвоем, — усмехается она. — Девиз этого вечера найден.

Уставившись на стакан, бормочу:

— Думаешь, быть твоей матерью — очень просто?

— Помнишь, я писала тебе записку? Я написала «Вы очень приятная», так вот, это было вранье: ну, по-настоящему я так не думала. Я решила, что ты немного душноватая. А смотри, как я к тебе привыкла. Я счастлива с тобой.

— У меня тоже чувство, будто я знаю тебя очень давно. Будто я была на этом корабле много раньше, много лет, вместе с тобой…

Внезапно чувствую себя так, будто меня осудили на пожизненное заключение. С этой девчонкой, которая все видит, все чувствует, быть рядом очень непросто. Почти так же, как быть вместе с постоянно несчастным человеком. Такая близость меня раздражает. Я чувствую, как во мне, словно тропический цветок, зреет и распускается желание — то самое, которое всегда со мной, — бежать, бежать без оглядки.

Она хихикает:

— Давай сопрем афишу про карликов-акробатов?

— Какую афишу про карликов-акробатов?

— Ту, что на входе в ресторан! Только не говори, что так и не видела ее! Я уверена, что ты весь день рыскала по кораблю.

— Еще не видела, — говорю я удрученно.

— Самая ужасная афиша, которую я когда-либо видела. Она такая уродливая, а картинка на ней выглядит такой реальной, что афиша действует, как ушат холодной воды на голову. Сегодня почти все останутся в Афинах, так что другой возможности украсть и спрятать этот ужас не представится!

— Мне не хочется сердить Капитана. К тому же, не забывай: я — твоя компаньонка. Твой ангел-хранитель.

— Ты уже два стакана выпила. Я не хочу, чтобы ты пила еще.

Пройдясь немного по палубе, мы возвращаемся в девочкину каюту. Она говорит, что хочет начать картину «Танго всегда танцуют вдвоем». Я рада. Она сегодня так много нервничала, что если изольет все, что накопилось в душе, на холст, то точно почувствует облегчение. Она принимается за дело так яростно, что у меня щемит сердце. Кстати, холст невероятно дорогой. Голландского производства.

Она рисует картину о себе и своей матери. Ее мать в белом развевающемся платье, с темно-зелеными волосами, ниспадающими с плеч, с грустным, но упрямым лицом, а девочка на картине в иссиня-черном фраке, и они танцуют страстное танго. Над ними — десятки летучих мышей, слепо устремившихся куда-то. Девочка на картине почти не похожа на себя, хотя понятно, что это — она.