Девчушке было лет шестнадцать. Совсем еще плоскогрудая, босоногая, зато с блестящим гребешком в волосах. (Лежа на моей бамбуковой кушетке, она все время почесывала левой пяткой забрызганную грязью правую голень.) Я вспомнил, что видел ее дня два назад на берегу реки – она громко ругалась с товарками. Пока она говорила, я любовался ее изящными бедрами, которые еле-еле прикрывала короткая юбчонка. Кожа была покрыта, «точно шкурка у персика, легким прозрачным пушком», который воспевали поэты эпохи Тан. Мне показалось, что это должен быть несомненный признак девственности. Готовый прослезиться от волнения, я спросил:

– Сколько тебе лет?

– Семнадцать.

– Неправда, ну да все равно. Мне надо кое-что уточнить. Значит, ты видела во сне, как кто-то целуется. А у тебя самой уже есть такой опыт?

– Вы говорите как учитель.

– У меня мать почти учительница. Но ответь мне. Это важно для толкования сна. Ты с кем-нибудь целовалась?

– Ой, как стыдно! В жизни никогда. Но однажды мне снилось, что я смотрю по телевизору фильм и сама же в нем играю. Там один парень, известный киноактер, хотел меня поцеловать. Дело было ночью, на мосту. Он наклонился ко мне, почти прикоснулся губами к моим, но тут я проснулась.

– Прекрасно, милая, поздравляю! Твой сон предвещает перемены к лучшему.

– Вы думаете? Я получу работу?

– Больше чем работу, вот увидишь!

Услышав такое, обступившие нас женщины охнули от изумления и зависти. Я решил на этом завершить сеанс, а попозже переговорить с девушкой еще разок наедине. На кушетке устроилась другая клиентка, за ней еще и еще, некоторые вымогали счастливые посулы для себя тоже, когда же я обслужил последнюю, киносновидицы уже не было.

Проснулся одетым и даже в ботинках, как шахматный гроссмейстер, который всю ночь разрабатывал наступательную комбинацию. Брюки и рубашка оказались безбожно измятыми, ясно, что надо переодеваться. Я перерыл весь шкаф и мало того, что не нашел никакой приличной одежды, так еще нечаянно засунул палец между дверцами и прищемил до крови. На мои вопли прибежала матушка. Оказалось, благодаря некстати обуявшей ее заботливости, все три пары моих брюк как раз сейчас прокручиваются в стиральной машине. Пришлось дожидаться конца цикла. Чуть не рыча от злости, в одних трусах, я метался по убогой душной гостиной и все время натыкался на зеркало, безжалостно являвшее моему взгляду неприятного хлюпика с намечающимся брюшком. Кончилось тем, что я задел стоявшую на столе фаянсовую тарелку, она упала и разбилась вдребезги.

Наконец я нацепил влажные брюки, вскочил на велосипед и вылетел из дома, позабыв про мусор, который матушка велела вынести на помойку. Вспомнил же о нем только тогда, когда остановился на перекрестке перед пожилым регулировщиком с повязкой службы уличного движения и флажком в руке. Он покрутил носом, принюхался и заметил белый пластиковый пакет, болтавшийся у меня на руле. Из пакета капала липкая черная жидкость. Регулировщик подозрительно покосился на нее, подошел поближе и взялся рукой за удочку на багажнике. К счастью, загорелся зеленый свет, я налег на педали и рванул вперед.

Доехав почти до самой окраины, я наконец остановился на минутку и выкинул пакет. Дул сильный встречный ветер, аж свистело в ушах, поэтому поднимать флаг я не стал. Ехал довольный, спокойный, уверенный в себе. Мне даже хотелось слегка притормозить, чтобы насмотреться, возможно в последний раз, на благостный пейзаж Южного Китая: туманные холмы на горизонте, рисовые поля вдоль дороги, прячущиеся в бамбуковых рощах вдоль Янцзы деревушки. Приятно было подумать, что вот сейчас на рынке я встречусь с девушкой – на самом деле девушкой, без всякого сомнения! – которой снилось кино, и если она согласится на мое предложение, моим психоаналитическим вылазкам конец! А флаг я сохраню как драгоценную реликвию – доказательство моей пламенной, вечной любви к Горе Старой Луны.