Самотестирование прервали стоны, совсем рядом. Это Тропинка, жертвенная дева. Она бормотала какие-то бессвязные слова.

– Можешь сказать, когда ты родилась?

Она, кажется, даже не слышала. Она стонала, жаловалась, что ей очень больно. Я не знал, что делать. Первый раз в жизни в моих объятиях кричала от боли девушка. Как последний дурак, я пристал к ней с проверкой памяти:

– Сосредоточься и скажи, где ты родилась.

– Я сломала ногу!

Эти слова прозвучали в моих ушах разорвавшейся бомбой.

Дела между тем шли все хуже. Лоло рвали дверцу, она не поддавалась, у нее было разбито стекло, заклинило замок. Они хотели добраться до водителя, который навалился всем телом на руль. Его словно подменили. Ран на нем как будто бы не было, но он не двигался, не говорил ни слова и даже не сопротивлялся, когда его стали молотить кулаками по голове. Сидел, крепко прижимая к себе руль. Меченый и еще несколько человек стояли поодаль и потрясали камнями. На плохом сычуаньском они скандировали приговор водителю:

– Мы будем разбить тебе череп камнями, размазать мозги по земле, бросить твой вонючий труп червям и собакам!

Я выдавил остатки лобового стекла и выполз на четвереньках на капот. Но прежде чем спрыгнуть на землю, замахал руками и закричал:

– На помощь! Моя дочь сломала ногу!

И сам до того растрогался от этого липового отцовства, что слезы на глазах выступили. Но никому не было до меня дела. На дне кузова были лужи крови. Два-три лоло серьезно ранены. Одного, с окровавленной головой, разбитым виском, вынесли на руках. Откуда-то сбегались другие лоло: мужчины, женщины, дети, – мелькали черные, коричневые, серые и желтые балахоны, некоторые сползали с отвесных скал, все кричали, бежали, размахивали лопатами и другими орудиями полевых работ, словно поражали ими воображаемых врагов. Вскоре вокруг «Синей стрелы» собралась толпа разгневанных лоло.

Я подошел к Меченому, которого обступили соплеменники, и стал жалобно умолять его, уговаривать, что в первую очередь надо оказать помощь раненым, «вашим людям и моей дочери», а уж потом наказывать водителя.

Из толпы ко мне ринулся какой-то старик лет шестидесяти, с «рогом лоло», то есть черной повязкой, свернутой спереди в форме рога. Ему говорили, что не я виновник аварии, в которой пострадал его сын. Папаша не слушал. Дрожа от негодования, он сжал кулак и замахнулся. Но так долго собирался с силами, что я успел снять очки, прежде чем он заехал мне в правое ухо. Кулак у него был такой костистый, что я чуть не упал. В голове шумело, и я не слышал ничего, кроме этого шума. Я заорал, обозвал старика идиотом или как-то еще. Он врезал мне ногой в пах. Кто бы мог ожидать такой подлости от патриарха с традиционным рогом на голове! От боли я согнулся пополам и не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть.

Слезы хлынули у меня из глаз и потекли по лицу. Какой стыд! Распустил нюни как мальчишка! Я поднял голову и, словно вчуже, услышал собственный голос, плаксивый, дрожащий от бешенства и унижения:

– Как ты смеешь?! Бить французского гражданина!

Я понимал, что это недостойно, и презирал себя. Но я был готов наговорить чего угодно, лишь бы уцелеть. А раз соврав, не мог остановиться и лепил дальше:

– Я не какой-нибудь хуацяо, а настоящий француз. Приехал за своей приемной дочерью. Ты ударил француза. Знаешь, что теперь с тобой будет? Сдохнешь за решеткой! Так и знай: тобой займется судья Ди! Знаешь, кто такой судья Ди? Исчадье ада!

«Фразцуз, француз…» – загомонили лоло, передавая друг другу слово, которое одни знали, другие нет…

– Как ты это докажешь? – недоверчиво спросил Меченый.

– Я тебе не верю! – сказал рогатый старик. – А ну, скажи что-нибудь по-французски.

Пожалуйста! Я свободно мог изругать его на этом языке, но не стал.