Он нарушил молчание лишь для того, чтобы сообщить Клавдии, что ее плащ (кстати сказать, вполне еще приличный плащик) чем-то безнадежно испачкан, как видно, в давке.

Клавдия в ответ только вздохнула.

Четверг. 14.02–18.23

Троллейбуса долго не было, а когда наконец рогатая колымага приползла к остановке, она тут же была взята на абордаж людской массой. Клавдия с трудом протиснулась в середину салона, кто-то придавил ей острым каблуком ногу, кто-то чуть не оторвал ручку у сумки, кто-то горячо дышал в ухо…

Опять давка. Но сейчас Дежкина уже не ощущала тревоги и беспокойства. Сейчас она тоже находилась в самом центре толпы, взятая со всех сторон в тиски животов, спин и локтей, но у нее не появлялось даже отдаленного намека на клаустрофобию. Напротив, ей вдруг стало спокойно. Наверное, потому, что ее окружали нормальные люди. Нормальные в общепринятом смысле этого слова — пусть уставшие и неприветливые, пусть чем-то обозленные и брюзжащие, но не разъяренные до потемнения в глазах, не охваченные стадным чувством разрушения, не зомби.

Она только пыталась не испачкать кого-нибудь грязным пятном на плаще, но — безуспешно.

Уже около своего дома она заметила на деревянном строительном заборе плакат. Это агитационное изделие, призывавшее сознательных граждан пополнить седьмого ноября ряды митингующих, появилось здесь недели две назад, но Дежкина обратила на него внимание только теперь. За две недели плакатик успел изрядно потрепаться, а правая его часть исчезла вовсе. Получилось: «Все на демон…»

А ведь если хорошенько разобраться, то в том, что Клавдия пережила несколько часов назад, и в самом деле было что-то демоническое, чертовское, дьявольское, не поддающееся объяснению, будто не из реальной жизни. Все эти искаженные слепой ненавистью лица, все эти злобные хриплые выкрики в адрес всех и вся, все эти беспричинные потасовки… Люди будто заразились друг от друга странным, не изученным доселе вирусом, когда начинаешь видеть в каждом встречном заклятого врага, когда нестерпимо хочется задушить его, разорвать на мелкие кусочки.

«Почему такое происходит? — думала Дежкина, поднимаясь по лестнице на свой этаж (лифт опять не работал). — Живет себе человек спокойненько, детей воспитывает, на работу ходит, в баню, никому зла не желает, но как только оказывается на демонстрации, как только вливается в дикую толпу, его и не узнать… Непонятно. Надо будет обязательно порасспросить Кленова. Может, у него на этот счет есть какие-нибудь соображения».

Не успела Клавдия переступить порог квартиры, как Ленка вместо традиционного «здрасьте-мордасте» сразу ляпнула, стыдливо опустив глаза:

— Ma, дай сто штук.

— А отец где? — Дежкина обвела рассеянным взглядом коридор, будто муж мог притаиться где-нибудь за вешалкой.

— Вызвали его. — Ленка ковырнула острым ноготком отошедший от стены кусочек обоев. — Сказали, что срочно. Ну он и полетел на всех парах.

— А куда? Скоро вернется? — спрашивала Клавдия без всякого интереса, по привычке. На самом деле ее куда больше беспокоило огромное жирное пятно на плаще, нежели отлучка благоверного. Спросила у дочери: — Как думаешь, если замочить в холодной воде, отойдет? Или лучше бензином попробовать? У Феди в гараже наверняка есть бензин Ох, детка, я сегодня такое испытала…

— Ma, ты че, не слышала? — обиженно надула губы дочка. — Я же тебя попросила… Сто штук.

— Сколько-сколько-сколько? — Дежкина медленно перевела взгляд с плаща на Ленку.

— Сто тыщ… — щеки девчушки запылали. — Че, оглохла?

Клавдия так и плюхнулась на тумбу для обуви, а пальцы замерли на застежке сапога.