— Вот теперь приехали, — со вздохом сообщил шофер и полез из кабины.

— Куда прешь? — заорали откуда-то сзади. — Курдюк штопаный, куда прешь?

— Сам ты штопаный! — раздался в ответ голос шофера, прозвучавший, кстати сказать, с неожиданной силой и энергией. — Что, совсем ослеп? Не видишь, куда едешь?

— Да ты!..

— Сам такой!

— Все понятно, — зло произнес Подколзин, подымаясь с места. — Дальше идем пешком. Эти пролетарии теперь долго разбираться будут…

— Что это вы так не любите пролетариев? — с невинной интонацией поинтересовалась Клавдия.

— Пролетариев я люблю, — возразил оператор. — На расстоянии. Я не люблю, когда они начинают разбираться.

— Это почему же? — продолжала допытываться Дежкина.

— А вы сами послушайте, — все и поймете.

Взвалив на плечо свою тяжелую поклажу, Подколзин стал пробираться в узком проходе между машинами. Клавдия шла следом, а замыкал шествие Веня, которому было доверено нести кофр с аккумуляторами.

По всему видно, они уже находились у цели. На тротуаре, за скопищем автомобилей, волновался-шумел людской поток. То и дело на сером фоне стены вздымался ярко-алый транспарант, поднимался и тотчас пропадал, тонул в людской круговерти, будто и не было его.

Откуда-то доносились обрывки бравурного марша и мегафонный лай. Разобрать слова казалось делом непосильным: то ли мегафон был сломан, то ли коварное эхо, отражая пламенную речь оратора от глухих стен домов, превращало ее в сплошную мешанину звуков и восклицаний.

— Купите значок! — вдруг услыхала Клавдия, и тут же кто-то цепко ухватил ее за рукав плаща, да так, что и не вырваться. — Купите значок, девушка, не пожалеете!

Дежкина удивленно обернулась и увидала перед собой, прямо на уровне глаз, фиолетовую шляпу с лихо загнутыми полями и торчащим из-под линялой ленты диковинным пером, смахивающим на петушиное. Для того чтобы разглядеть обладателя сего редкостного головного убора, Клавдии пришлось пригнуть голову и заглянуть под шляпу.

Там, в рассеянной тени, обнаружилось бодренькое старческое личико, остроносенькое и тонкогубое, с пронзительным взглядом маленьких, быстрых глаз.

— Значок! — объявило личико. — Настоящая редкость. Такой вы уже нигде не купите ни за какие деньги, а я уступлю по дешевке. Портрет юного Ильича.

— Неактуально! — подоспел на помощь Веня. — Вот если бы портрет Бориса Николаевича! А Ильичи уже никого не интересуют.

— Эх, молодой человек, — с укором произнесло личико, изобразив вселенскую скорбь, — не любите вы историю своей страны и еще гордитесь этим. Нехорошо… Вот как задурили голову нашей молодежи проклятые дерьмократы!

Личико глядело на Клавдию, будто искало поддержку.

— Извините, мы спешим, — сказала Клавдия, увлекая Веню в гущу толпы. — Некогда нам.

— А как же Ильич? — возмущенно прокричала вслед старушка, как видно, не ожидая от собеседницы, что она ее так быстро покинет. — Задаром ведь продаю Ильича.

Площадь, на которой проводилась манифестация, была до краев забита людьми. Огромное пространство было раскрашено красной материей. Над головами вздымались в небо кумачовые знамена и транспаранты с начертанными на них лозунгами, они волновались на ветру над головами.

Клавдия завороженно читала аршинными буквами писанные слова и казалась помолодевшей. Скинула лет десять, а может, и пятнадцать, и очутилась в году эдак восемьдесят первом. Знакомые лозунги, знакомые песни, но вот лица вокруг…

— Слышь, мать, закурить не найдется?

— А? — Клавдия даже вздрогнула от неожиданности.