Причем именно Лермонтов был по многочисленным свидетельствам зачинателем всяких проказ и им же был создан «Нумидийский эскадрон».

«Лермонтов, Лярский, Тизенгаузен, братья Череповы, как выпускные, с присоединением к ним проворного В. В. Энгельгардта составляли по вечерам так называемый ими „Нумидийский эскадрон“, в котором, плотно взявши друг друга за руки, быстро скользили по паркету легкокавалерийской камеры, сбивая с ног попадавшихся им навстречу новичков. Ничего об этом не знавши и обеспокоенный стоячим воротником куртки и штрипками, я, ни с кем не будучи еще знаком, длинными шагами ходил по продолговатой, не принадлежащей моему кирасирскому отделению легкокавалерийской камере, с недоумением поглядывая на быстро скользящий мимо меня „Нумидийский эскадрон“, на фланге которого, примыкающем к той стороне, где я прогуливался, был великан кавалергард Тизенгаузен. Эскадрон все ближе и ближе налетал на меня; я сторонился, но когда меня приперли к стоявшим железным кроватям и сперва задели слегка, а потом, с явно понятым мною умыслом, порядочно толкнули плечом Тизенгаузена, то я, не говоря ни слова, наотмашь здорово ударил его кулаком в спину, после чего „Нумидийский эскадрон“ тотчас рассыпался по своим местам, также не говоря ни слова, и мы в две шеренги пошли ужинать. Строились по ранжиру, тяжелая кавалерия впереди, и я по росту был в первой фланговой паре. За ужином был между прочим вареный картофель, и когда мы, возвращаясь в камеры, проходили неосвещенную небольшую конференц-залу, то я получил в затылок залп вареного картофеля и, так же не говоря ни слова, разделся и лег на свое место спать. Этот мой стоицизм, вероятно, выпускным понравился, так что я с этого первого дня был оставлен в покое, тогда как другим новичкам, почему-либо заслужившим особенное внимание, месяца по два и по три всякий вечер, засыпающим, вставляли в нос гусара, то есть свернутую бумажку, намоченную и усыпанную крепким нюхательным табаком»

Как уж они с самодержавием боролись — это больше теоретикам марксизма-ленинизма понятно.

Там выскакиваю к Троицкому собору и дальше по Москвиной к Египетскому мосту.

Делаю небольшой крюк, но оно того стоит. Как говорил великий Винни-Пух — спокойствие, только спокойствие нам дороже всего на свете.

У меня завтра первые серьезные соревнования в этой жизни, те полуспарринги, на которые мы выезжали с секцией в Кронштадт и на Конюшню не особо считаются.

Я заявлен среди старших юношей, но вес мне предлагают все-таки гонять. На секции есть парень, который в шестьдесят семь может влезть, а в семьдесят один легко, но побаивается туда идти. Это понятно, что он второразрядник и ему чем легче, тем кажется лучше.

Придется по просьбе тренера мне мой боевой вес в шестьдесят шесть личных кило сгонять до шестидесяти трех с половиной. Ну, два кило сбросить это вообще не сложно, два дня есть поменьше, а тренироваться побольше и перед взвешиванием не пить с вечера ничего.

Я сильно не напрягался не стал, честно говоря, поэтому в договоренный вес на утреннем взвешивании не влез, потому что имеется настойчивая мысль послать чужие проблемы и желания на такой конкретный хутор бабочек ловить.

Этого начинающего бойца вышибут в первом же бою, а мне из-за него с огромным трудом накачанный вес терять!

И на каждое взвешивание перед боем его еще держать придется, вот оно мне нужно?

— Шестьдесят пять кило! — говорит проверяющий вес арбитр и я вижу укоризненный взгляд нашего тренера.

Видит же, что я вообще не старался, сбросил всего один килограмм.

Потом жеребьевка, у меня в разрядной книжке первый взрослый разряд, как у большинства соперников. Попадаются и КМС и вторые разряды, так что посмотрим, на кого я попаду.

В первый день мне повезло, в моем весе народа всегда очень много, поэтому я оказался лишним и сразу прошел во второй круг.